вызывала бешеную пульсацию крови во всем теле. Он смотрел на нее и в воображении мелькало – вот так схватить ее, опрокинуть, задрать юбку. Усилием воли он отгонял эти видения, но с телом так запросто справиться не мог, оно не подчинялось рассудку, требовало эту женщину властно и горячо. Он даже удивлялся такой бурной реакции своего мужского естества – не такая уж и красавица, если разобраться. Всю жизнь ему больше нравились женщины другого типажа – фигуристые, с простыми смешливыми лицами. Эта же – тонкая, хрупкая, схватишь ее и, пожалуй, раздавишь, покалечишь. Смотрит своими ясными, прозрачными, с прозеленью глазами, поднимает изогнутые летящие брови, трогает пальцем уголок влажного рта, на выступающих скулах первый весенний румянец, под тонким трикотажным платьем видно ее всю, как голую. Как можно позволять женщинам носить такие платья? Потом еще и уселась к нему в тачку. Сидела рядом совсем, коленями своими дотрагивалась. И пахло от нее нежно и горько, цветами какими-то. Он не мог вспомнить, что это за запах, и почему-то это мучило, не давало покоя… Завести ее вот так в глушь, затащить в чащу леса, сотворить все, что мерещилось в дурманящих фантазиях, и придушить на месте. Пусть потом ищут, черта с два найдут. Он нарочно будил в себе самые жестокие, самые зверские мысли, чтобы не поддаться этому ее странному обаянию. Потом она сказала «Разве все чеченцы террористы? У меня нет предрассудков!» И он удивился – привык думать, что русские их ненавидят лютой, кровавой ненавистью. И вдруг эта женщина, про которую он заранее все решил, которую заведомо считал лазутчицей из вражеского стана, начала уверять его, что не все чеченцы плохие. И его, озлобленного, ощерившегося, как дикий зверь, попавший в капкан, до того вдруг тронули ее слова, что он расслабился, зачем-то сказал про своего отца. Когда она вышла, он вздохнул с облегчением. И тут же снова уловил этот проклятый, не поддающийся памяти запах. До вечера еще в машине пахло ею, потом запах выветрился, вернулась привычная бензиновая вонь. Вечером явился Дени. Чистый на этот раз. Вместе сделали вечернюю молитву. – Ты склад арендовал? – спросил Мовлади. – Все сделал, все, как ты говорил, брат, – горячо заверил его Дени. – На шмоточном рынке снял помещение, прилавок тоже арендовал. Якобы торговать тряпками буду. Навалил даже пару коробок бабских чулок там, если кто заглянет. Выслуживался теперь, заглаживал свою вину за то, что так налажал с тачилой. Он так и не решил для себя, верить ли Дени, утверждавшему, что