— Пойдем, Марта, я тебе сад покажу, — неожиданно предложил Симеон. — У нас тут красиво.

— А и пойдем, — обрадовалась предложению я. — Только сапоги бы мне, мокро на улице.

Давно я так не отдыхала. В горах привольно, дышится легко, глаз радуется облакам да снежным вершинам. Здесь по-другому. Золотая листва, простор, огромное синее небо над головой. Солнце снова припекает, разгоняя холод. Трава еще зеленая, хоть и мокрая. Сапоги Миланкины мне велики, но это не страшно.

А тишина, какая тут тишина! Только птицы щебечут и ветер шуршит сухой листвой под ногами.

— Нравится? — любопытствует Симеон.

— Очень. Славный у вас дом. И семья славная. Вы ведь не женаты, Симеон Святогорович?

— Не нашел пока ту самую, кто меня до конца жизни терпеть готова.

— Какие ваши годы, найдете еще.

Мы в уютном молчании обошли весь большой сад. Поглазели на пруд, сорвали поздние яблоки с яблонь, посидели на деревянной скамейке. Я с удивлением разлядывала кур и уток, гуляющих на заднем дворе.

— Коз смотреть пойдете, Марта? Или коров? Может, к поросям заглянем?

— Насмотрелась я в своей жизни и на коз, и на свиней, — смеялась я. — В другой раз лучше в поле меня вывезите. Пшеницу уже всю убрали? Никогда не видела, как она растет.

— Пшеницу убрали, а покос еще будет. Верхом ездить умеете?

— Конечно.

— Так после обеда в поле и поедем.

Но после обеда никуда мы не поехали, потому что завели за трапезой с князем беседу о патенте. Он сердился на меня за то, что я все еще не прошла комиссию, а я с тоскою думала про морковь и прочие корнеплоды. Почему такая несправедливость? Насколько легче в этом деле мужчинам! С них никто девства не требует.

— Значит, решено, — гудел Озеров-старший. — Завтра поутру домой поезжай и займись этим вопросом.

Я вздыхала. Кончился мой отдых. Как же мне Гора соблазнить? Вся моя жизнь превратилась в какую-то дурную комедию. Впору книги писать.

Настроение было безнадежно испорчено. Даже румяные лица детей не радовали. Марэк без капризов согласился пожить у деда Святогора, он уже подружился с Митрием, который, хоть и был младше на год, но ростом не уступал наследнику. И болтал глупости ничуть не хуже.

Амала же жалась ко мне, не слезала с рук. Оставить ее будет слишком жестоко для рано потерявшей родителей малышки. Да и странно будет, если я вернусь без обоих детей…

Добрая Радмила вилась вокруг меня горлицей, предлагая то шубку, то душегрейку на меху, то «совсем новую юбку, что ей давно стала мала». Я вяло отнекивалась: не привыкла к таким милостям. Но душегрейку — то есть распашную замшевую жилетку на меху — все же взяла. Не устояла, красивая очень и теплая. Тем более впереди холода.