«Родовспоможение» — бр-р-р.

Не найдя больше ничего интересного, я не утерпела — прогулялась по парку. Не смогла себе отказать в этом удовольствии. Дожди закончились, солнце снова припекало почти по-летнему (а на Севере, в Синих Горах уже и снег в такое время выпадает), золотые листья шуршали под ногами. Дышалось привольно.

Если я останусь тут навсегда, я смогу жить так, как хочу, и никто мне не указ. Не нужно будет опасаться обид отца — он просто от меня отречется навсегда. Не придется больше посещать светские салоны и приемы. Не нужно строить из себя кого-то, кем я не являюсь, не нужно улыбаться неприятным теткам, не нужно рассматривать «подходящих» мужчин как кандидатов на твою руку и сердце. И Университет — кто мне запретит ходить на лекции? Захочу, так вообще поступлю на естественный факультет! С моей подготовкой и силой — не думаю, что будут проблемы.

Вот только Амала… ну так вольным слушателем пойду, а нянька у меня уже имеется.

Покачала головой, нахмурилась и пошагала домой. Нет у меня денег на учебу. И времени тоже нет. К тому же я хотела покупать дом, а это снова работа-работа-работа. И все равно: вернуться на Север — значит, сломать свои новенькие, такие пока еще нежные крылья. Отец живо поставит меня на место. Предназначение женщины — помогать мужу и рожать детей. А работают лишь те, которым не повезло родиться в нищете.

Работающая женщина — позор для мужа, позор для отца.

А мне плевать.

По дороге я купила булку у мальчишек-разносчиков и съела ее прямо на улице, с откровенным удовольствием представляя ужас на лице отца — вопиющее нарушение приличий! Обругала шепотом извозчика, который окатил меня водой из лужи — матушка упала бы в обморок, поняв, что я знаю такие бранные слова. Сняла шляпку, подставляя лицо нежному осеннему солнцу. Задрала юбки до колена, перепрыгивая грязь на мостовой. Сегодня я позволила себе быть бунтаркой.

Все равно по сравнению с тем, что я легла в постель с незнакомым практически мужчиной, это были лишь цветочки.

* * *

В Лавровом переулке кипела жизнь. Суетились мужчины в грязных куртках, звучала грубая брань. Повсюду были разбросаны трубы. Старичок-цирюльник с роскошными усами с любопытством наблюдал за суетой из окна. Завидев меня, он бодро выбежал на улицу, ухватил меня за рукав и зашептал:

— Представьте себе, госпожа, водопровод тянут! Прачечную открывать будут!

— Да, госпожа Шанская оплатила ремонт.

— А вы, стало быть, та самая прачка? Я вас запомнил, вы приходили недели две назад? Я еще подумал: благородная северная барышня! Такие в наш переулок заглядывать попусту не будет.