Да, в отношениях отца и сына было много горечи и непонимания, но было и другое — Лис только теперь осознал, как страстно всё это время желал заслужить Кощеево одобрение. И как боялся, что, получив его, вконец расстроит мать.

— Нет, не будет никакого одобрения, что бы я ни делал, всё зря… — шепнул он себе под нос. — Все похвалы Кощея лживы. Они нужны лишь для того, чтобы подцепить меня на крючок, сделать послушным… — И рывком оборвал тугую нить, тянущуюся за ним из самого детства:

«Не жди…»

Пламя стоявшей на столе свечи дрогнуло и на миг окрасилось алым, но Василиса, кажется, ничего не заметила.

Только этого было маловато.

Лис уже знал, какие слова нужно произнести следующими, но их мать уж точно не должна была услышать. Он ушёл к себе, рухнул на кровать ничком, зарылся в покрывала и, обняв подушку, едва слышно выдохнул в неё:

«Не верь…»

Алое пламя полыхнуло вновь — теперь уже перед внутренним взором, — выжигая из сердца доверие — всё без остатка. Ведь мы — из Нави. Тут никому нельзя открываться.

С каждым новым словом — а слова его обладали чародейской силой и весом — Лис чувствовал, словно отрезает от себя куски плоти.

«Не надейся…»

Следующий зарок пришёл сам собой. Он ведь уже не глупый маленький лисёнок. Должен понимать, что жизнь жестока, а сказки врут — чудес не бывает. Им с матерью не суждена спокойная тихая жизнь где-нибудь в укромном месте. Даже если повезёт сбежать, придётся постоянно переезжать, прячась от Кощея и его ищеек.

По лицу покатились слёзы, подушка быстро намокла. Видать, правду говорят старики — самые важные ритуалы всегда творятся в одиночестве. Для этого не нужно ни ножей, ни свечей, ни горьких трав — одна лишь решимость.

«Не люби…»

Губы ожгло огнём, тело выгнуло болезненной судорогой, и он поспешно добавил: «…никого, кроме родной матери». Стоило взглянуть правде в глаза: от этого чувства Лис ни за что не смог бы отказаться. Умер бы, но не смог.

Он припомнил речи дядьки Ешэ, мол, добрый ты пацан, Лисёныш, тяжко тебе будет. И, кажется, только сейчас понял, что на самом деле хотел сказать ему мудрый советник отца: милосердие навьему княжичу ни к чему. Глупая обуза.

«Не жалей…» — сердце сжалось, пропустив удар, но выстояло.

Так шаг за шагом, слово за словом, обет за обетом — Лис выстраивал свою броню. Ему казалось, теперь она достаточно крепка: пяти зароков будет достаточно.

Он рывком сел на кровати, выставив перед собой руки. Затуманенному от слёз взгляду явилось бледное свечение, исходившее прямо от линий, пересекающих ладони. Жизненная сила наконец-то была свободна, и Лис мог заставить её перетекать куда заблагорассудится. Из сердца в живот, в чресла, в колени, да хоть в пятки. Он сжал в кулаке материнский оберег и направил свечение прямо туда. Дышать вдруг стало легко-легко, слёзы высохли, а разум прояснился. Это было так странно — держать в руке собственную жизнь, искрой сосредоточившуюся в шерстяных нитях, кусочках бересты и потемневшем спиле рябины. Его охватило страшное, но вместе с тем будоражащее искушение — раздавить к упырям болотным оберег кованым каблуком сапога, тем самым положив конец всем метаниям и волнениям.