С самого утра у Лиса с матерью состоялся тяжёлый разговор. Узнав о смерти Марьяны, та потеряла дар речи и аж побагровела, привалившись к стене. Лис испугался, что её сейчас удар хватит, но пронесло…

Он усадил мать в кресло, принёс ей воды и потом ещё долго обмахивал полотенцем, чтобы болезненный румянец сошёл со скул. А Василиса, едва к ней вернулся дар речи, напустилась на него с обвинениями. Нельзя сказать, что несправедливыми. Лис слушал-слушал, какой он такой-сякой и разэтакий, пока вконец не озлился. Взял за плечи мать, тряхнул её хорошенько и зашептал на ухо:

— А теперь ты меня послушай! Ни чарами, ни молитвами нельзя вернуть человеку разум и не возвращать память. Ни так, ни этак — не жизнь это. Ты хочешь мучить Марьяну лишь потому, что не готова её потерять? Тогда не подруга ты ей, а шелуха просяная!

— И ты говоришь мне это после того, как убил её? — Василиса шипела в ответ почище разъярённой кошки.

— Её убил Кощей, — втолковывал Лис матери, как дитю малому, неразумному. — Оставил одну лишь видимость жизни, чтобы сделать её заложницей. Чтобы тобой вертеть, как ему хочется, а ты и слова поперёк пикнуть не смела. Неужели не ясно?

Василиса, от души размахнувшись, отвесила Лису пощёчину. Перед глазами всколыхнулось алое марево, но он нашёл в себе силы унять гнев.

— Можешь ударить меня ещё, если тебе от этого станет легче, — присев на корточки, он придвинулся ближе. — Давай, бей. Вот так будет удобнее.

— Ты… — Василиса снова замахнулась и… опустила руку. Её душили рыдания. Пришлось Лису обнять мать, и прижать к груди крепко-крепко, и баюкать, как младенчика, чтобы та не вздумала кричать, бушевать и кидаться чем ни попадя.

— Тс-с-с… знаю-знаю. Я плохой. Негодяй. Как меня только земля носит? Отпустил её, позволил уйти туда, куда ей хотелось, — домой. Она не будет ничего помнить и сможет быть счастлива, если повезёт. Есть же у призраков какое-то своё счастье? Просто её не будет рядом с тобой. Другим и такого утешения не перепало: их родные ушли навеки.

— И что мне теперь делать? — Василиса сдавленно всхлипнула.

— Отпустить, — Лис сказал это очень тихо, но мать прочитала по губам и сникла. Глаза, горевшие яростью, потухли, став совсем блёклыми. Ох, может, лучше было бы ей злиться. Но чужую боль не возьмёшь себе всю, как ни старайся.

— Наверное, ты прав, — молвила Василиса бесцветным голосом. — Что ж, больше меня здесь ничего не держит. Ты этого добивался?

Лис кивнул.

— Тогда доделай то, что начал. А меня, прошу, оставь покамест в покое. Я… — она сглотнула. — Не виню тебя. Просто никого сейчас не хочу видеть.