Лис мчался не по дорожкам, а напрямки, лихо перепрыгивая через ряды остриженных кустов. Из последних сил взбежал по лестнице, рывком распахнул дверь… и тут же увидел отца.

Кощей сидел у окна и смотрел на звёзды. Настольная лампа лежала на боку, всё масло из неё вытекло, разлилось тёмной лужицей.

— Тише ты, — отец поморщился. — Ишь, расшумелся. Не видишь что ли — мать твоя почивать изволит.

Василиса и впрямь спала на кровати под балдахином, её грудь спокойно вздымалась и опускалась. У Лиса немного отлегло от сердца — уф, значит, пока жива.

— Я там встретил дядьку Ешэ… — шёпотом начал он.

— Заткнись, — поморщившись, оборвал его Кощей. — Я буду спрашивать, а ты — отвечать. Ясно?

Лис кивнул и тут же получил злобный окрик:

— Не слышу⁈

— Да, отец, — тут он уже заговорил в голос. Понял: если Василиса не проснулась от Кощеева вопля, то можно не опасаться разбудить её. Наверняка сон был колдовским. Небось, боялся отец, что птичка вновь упорхнёт из клетки.

— Ты принёс меч-кладенец?

— Да, отец.

— Давай его сюда, — Кощей жадно выхватил у Лиса протянутые ножны, цапнул птичьими пальцами рукоять и, охнув, отдёрнул руку. — Ишь ты, не признаёт, жжётся! Ну ничего, он мне покорится. И ты тоже покоришься, щенок! А ну, рассказывай, что задумал?

— Ничего, отец, — Лис поджал губы.

Отрицай — не отрицай, а рано или поздно Кощей до всего дознается. У него свои способы…

— Зачем моего коня свёл?

— Хотел тебе приятное сделать. Вот, диковинки вернул. Я не маленький уже, хочу важные дела вершить, тебе помогать, — Лис почти не надеялся, что отец купится на эту ложь. Дядька Ешэ вон не купился.

— А мару на конюшне зачем на дурное дело подбивал? Змейки-кощейки каждое твоё словечко слышали и мне передали. Задумал отца свергнуть, а? Отвечай!

— Твои змейки — дуры набитые, — Лис знай гнул своё. — Слушать слушают, да ни черта не понимают. Я врал. Хотел Маржану на чистую воду вывести. Помнишь, я же говорил, что разберусь с ней. Вот этим и занимался. Но, вишь, не согласилась она. Стало быть, чиста перед тобой девица.

Кощей молчал, глядя на сына в упор. И Лис тоже молчал. Сила убеждения — главный его талант — была велика, но не безгранична. Он сражался тем, чем привык, — словом. И чувствовал, что проигрывает этот бой.

Навий князь потянулся, хрустнув костяшками, и в своей привычной тихой и вкрадчивой манере (о, как Лис её не любил!) молвил:

— Значит, так, дорогой мой наследник. Вижу, плохо я тебя воспитал. Каюсь, моя вина. Не ведал я, что всего один у меня сын, всего себя Доброгневе отдал неблагодарной. А тебя Василиса воспитала и супротив меня настроила. Был бы у меня другой сын — не сносить бы тебе головы. Говоришь ты сладко: так, что даже мне не под силу становится отличить правду от лжи. Но мы сейчас всё исправим. Подойди.