Струны всё более охотно откликались на ласки моих пальцев. Память активно сыпала воспоминаниями: о том, как от школы я рванул к своему бывшему (а в этом видении — нынешнему) дому. На двери «своего» подъезда я не увидел домофон. А у входа в подъезд я не нашёл намёков на «советскую действительность». Зато множество этих «намёков» обнаружил уже за дверями. Советские граждане и в моём видении остались верны своим привычкам. Надписи на стенах погрузили меня в эпоху. Помимо стандартных и «вечных» фраз я прочёл проклятия в адрес ненавистных империалистов, ознакомился с именами и предпочтениями жильцов подъезда. Но не встретил восхвалений в адрес КПСС и конкретных вождей партии.

Взобрался на пятый этаж — легко и быстро. Ключ от квартиры нашёл у себя на груди: тот висел на тонком текстильном шнурке (поначалу я подумал, что мою кожу на улице холодил нательный крест — о ключе вспомнил не сразу). Замок не доставил мне проблем. Я распахнул пластиковую (совсем не советскую) дверь и шагнул в прихожую — не тесную, но и не просторную (толпа гостей в такой бы не поместилась). Хлопнул ладонью по выключателю на стене (будто по привычке). Сощурил глаза из-за яркого света. Вдохнул витавший в воздухе приятный аромат женского парфюма. «Climat от Lancome — мамины духи», — подсказала тогда память. И тут же я «вспомнил», что мама вернётся с работы только под вечер — «обед и ужин в холодильнике».

Музыка смолкла: мои руки неподвижно застыли — после того, как я подумал о том, что скоро… увижу маму. «Второе сентября», — мысленно повторил я. Отправил в память «запрос» на точное время маминого «сегодняшнего» возвращения с работы. Взглянул на циферблат часов и тут же отложил гитару. Память подсказала: мама сегодня придёт рано. Не как обычно: она отпросилась с работы. Стрелки подсказали, что в прихожей вот-вот щёлкнет замок, приоткроется дверь… Я не удивился столь точному предсказанию: не успел. Потому что услышал шум и вскочил с кровати. Не вспомнил о том, что уже пятнадцать лет не умел ходить — рванул из комнаты. И увидел знакомое, молодое и такое родное лицо.

— Мама… — произнёс я.

— Здравствуй, сынок, — услышал в ответ. — Бери сумку — неси её на кухню…

* * *

Спать я отправился после полуночи — уставший (уже физически), но счастливый.

Случилось это после того, как мама уснула.

Я долго ворочался на кровати: вновь и вновь воскрешал в памяти события сегодняшнего вечера. Вспоминал мамин смех; а ещё: её рассказ о разговоре с папой (папа позвонил ей рано утром) и об её обещании, что скоро мы отправимся к отцу в Первомайск. Подумал, что мамин голос — лучшая мелодия для моих ушей (такую не озвучила бы даже «Гибсон»). Я улыбнулся: снова пробудил воспоминания о том, как удивилась мама моему стремлению поухаживать за ней за столом и перемыть грязную посуду. Мама повторила мне вечером недавние слова Волковой о том, что я сегодня «странный». Хмыкнул. Вспомнил, что обещал накормить маму завтраком — перед тем, как она завтра отправится работать, а я пойду учиться…