— Ну… и что дальше? — сказал я.

Вошёл в свою комнату, бросил на кровать дипломат (не заглянул в него: не испытал такое желание). Снял со стены новенькую гитару («Купил её этим летом в Ленинграде»). Вспомнил, что в молодости так и не научился на ней играть: инструмент уже в этом в ноябре «погиб»… «погибнет» при перевозке в Первомайск (превратится в гору щепок). Новый инструмент ( Gibson J-35) мне подарил старший сын — через год после того, как я стал неходячим инвалидом. Жизнь для меня тогда замедлилась (в то время мне казалось, что она и вовсе замерла). Но «Гибсон» отвлекла меня от грустных мыслей. И показала, что я напрасно не взял гитару в руки раньше (те три месяца, что ленинградская гитара пылилась на фоне ковра — не в счёт).

В брюках и в рубашке я улёгся на кровать — пристроил музыкальный инструмент на животе. Приласкал руками струны — те застонали, будто пожаловались на жизнь. Я угомонил их жалобы — уже через пару минут струны заплакали в унисон со звучавшими у меня в голове нотами. Не мучил гитару долго: сразу понял, что держал в руках далеко не «Гибсон». Проверил работу пальцев — сыграл разминочный этюд. Отметил, что ленинградский музыкальный инструмент вполне соответствовал моим нынешним умениям. В этом своём видении я не только научился ходить и снова потерял зрение — мои пальцы двигались непослушно, будто никогда прежде не касались струн.

Однако этюд я проиграл — не идеально, но вполне сносно (для новичка — ведь в этом сне-видении-реальности я и был «новичком»). Накрыл струны ладонью — гитара замолчала. Потом вновь оживил струны и исполнил композицию посложнее: лежать в тишине мне не понравилось. Отметил: отвратительно исполнил. Хмыкнул — проиграл мелодию вновь: на этот раз добился узнаваемого звучания. Пальцы будто пробуждались от долгой спячки: медленно, но обретали гибкость, твёрдость и уверенность. Я позволил им работать самостоятельно. Лишь прислушивался к звучанию нот (часто — «фальшивому»). Музыка чуть отогнала усталость — ту усталость, что накопилась во мне за проведённые в больнице месяцы.

Я прекрасно помнил, как меня везли в отделение интенсивной терапии (в очередной, но в последний раз). И даже сам себе сейчас назвал дату того события: «Семнадцатого ноября». Воскресил в памяти мысли и желания, что вертелись тогда у меня в голове. Я хотел в тот день, чтобы «всё закончилось» (так или иначе); и уже не верил, что покину когда-либо больницу (даже в инвалидном кресле). Вспомнил я и как провалился в беспамятство. И как потом вдруг открыл глаза и увидел ярко освещённое помещение, большие окна (за которыми рассмотрел затянутое облаками небо) и людей (больше двух десятков подростков и светловолосую женщину — без медицинских масок и белых халатов).