— Ты чего, за дурака меня держишь?! — зашипел Председатель. — Где остальные?!

— К Базилю все претензии. Даю столько, сколько велено! Товар будешь отдавать? А с Базилем будешь сам разбираться. Мое дело маленькое, — сказал Уткин самодовольно.

— Да подавитесь! — сказал Председатель и почти швырнул чемодан в механика.

Уткин зло усмехнулся и неспешной походкой пошел обратно к гаражу.

Председатель зло уставился ему вслед. В руке он все еще сжимал жалкие пятнадцать рублей. Внутри его все горело. Злость и обида душили его. «Ну, погоди, я с тобой поквитаюсь!» — думал он, непроизвольно сжимая ладони в кулаки. Он не просто злился на Базиля, он ненавидел его. Злился он на весь остальной мир: на мать — полуграмотную доярку в колхозе, отца — безногого инвалида, на одноклассников, у которых хватило соображения учиться дальше, а не бросить школу, на строгих учителей, заставлявших зубрить непонятные правила так, будто от этого зависела его жизнь.

Он завернул за угол. Вся его паранойя теперь испарилась, словно ее и не было. Он шел быстро, не замечая вокруг ни прохожих, ни сигналящих ему автомобилей. Он не заметил, как с ним поравнялись двое. Низкорослый поджарый мужчина с усами на молодом лице вдруг взял его под руку и вкрадчиво произнес:

— Не торопись, гражданин Председатель, разговор есть.

От неожиданности он вздрогнул. Попытался вырвать руку, но тут же с другой стороны почувствовал, как его схватил другой мужчина, высокий, гораздо моложе своего товарища.

— Не дергайтесь. Вас ведь Дмитрием зовут?

Председатель уставился на него, решительно не понимая, что происходит. В это самое время другой мужчина вдруг резко завел его руки за спину, и он ощутил, как на запястьях защелкнулись наручники.

— Попался, стервец, — довольно сказал Михалюк и подмигнул Миролюбову.

* * *

Плотников не торопился к арестованному. Прочитав его дело, он сразу понял, что в этом случае ожидание подействует лучше любых угроз. Такие как Председатель, дожившие до своих тридцати с лишним лет и попадавшие в камеру только за хулиганство, оказавшись в серьезной передряге, всегда пугались. Пятнадцать суток можно легко выкинуть из своей жизни, а вот пятнадцать лет, эта цифра пугала их до дрожи.

Наконец, подполковник вошел в допросную. Там стоял сухой спертый воздух. Пахло бумагами и табаком. В зарешеченное высокое окно пробивался дневной свет, отбрасывая длинные тени на противоположную стену.

Он не поздоровался, не посмотрел на арестованного. Вместо этого Плотников делано равнодушно включил магнитофонную запись и, уткнувшись в стол, начал допрос.