Ордынская вошла следом. Тихо, как тень. Она выглядела так, будто её пропустили через отжим стиральной машины — круги под глазами, красные белки, бескровные губы. Но стояла прямо и смотрела на меня ожидающе.

— Лена, — сказал я. — Садись. Дыши. Никуда не уходи. Следи за обоими. Если пульс Фырка упадёт ниже ста пятидесяти или дыхание станет неровным — немедленно зови. Ворону принеси воды, если найдёшь мисочку. И никого не пускай, кроме меня.

Ордынская кивнула. Молча подвинула стул к кушетке, села и положила ладони на колени — так сидят часовые, готовые к долгому дежурству. Она не спросила «надолго». Не спросила «а что происходит». Просто заняла пост.

Я задержался в дверях. Посмотрел на Фырка — спит, дышит, жив. На Ворона — дремлет на спинке стула, перебинтованный и злой на весь мир, но в безопасности. На Ордынскую — бледную, измотанную, несгибаемую.

— Спасибо, Лена, — сказал я. Тихо. Не как начальник подчинённой, а как человек человеку.

Она чуть подняла уголки губ. Не улыбка — намёк на неё. Этого хватило.

Я закрыл дверь. Повернул ключ. И пошёл по коридору.

В ординаторской пахло кофе и йодом. Сочетание, от которого любой медик чувствует себя как дома, даже если дом — это комната три на четыре с люминесцентной лампой и столом, на котором нет свободного сантиметра.

Кобрук уже была здесь.

Она сидела во главе стола, выпрямившись, сцепив руки перед собой, и напоминала председателя военного трибунала за пять минут до начала заседания. Перед ней стоял стакан с водой, к которому она не притронулась. Рядом лежала папка с бумагами, которую она тоже не открывала. Потому что ей не нужны были бумаги. Всё, что нужно, уже было у неё в глазах. Тяжёлое, сосредоточенное, цепкое внимание руководителя, который понимает: штатная ситуация закончилась.

Напротив неё — Рогов.

Старший менталист группы Серебряного выглядел так, будто его пережевала и выплюнула мясорубка. Пластырь на разбитой скуле. Припухший левый глаз, который заплывал всё больше с каждой минутой.

Бурая дорожка от крови на верхней губе — подсохла, но Рогов не удосужился умыться. Или не нашёл сил. Руки лежали на столе, и пальцы подрагивали мелкой, нервной дрожью, которую менталист пытался скрыть, но не мог — нейроконтузия не спрашивает разрешения.

Но глаза были живыми. Злыми. Цепкими, как у бойцовой собаки, загнанной в угол, но не сдавшейся. Рогов был похоже из тех людей, которых можно избить, обстрелять и бросить на обочине, но нельзя сломать.

Я закрыл за собой дверь. Плотно. Щёлкнул замком. Подошёл к раковине, открыл кран, сунул руки под струю. Горячая вода потекла по пальцам, смывая засохшую кровь — бурундучью, воронью, человеческую. Три вида крови за одно утро.