Он вышел из операционной, прижимая телефон к уху, и его голос, удаляясь по коридору, звучал так, как звучит голос человека, который точно знает, что ему не откажут. Не потому что он просит. А потому что он предлагает.

Барон фон Штальберг никогда не просил. Он создавал ситуации, в которых собеседнику было выгоднее согласиться, чем отказать. Высокое искусство манипуляции, доведённое до элегантности.

Я повернулся к Тарасову.

— Глеб, аппарат на складе, третий корпус, второй этаж. Распаковка, сборка, тест-прогон с физраствором. Возьми Коровина, пусть поможет с транспортировкой. Если чего-то не хватает в комплекте, составь список. Штальберг достанет.

Тарасов кивнул. Развернулся к выходу, и вышел.

— Зиновьева, — повернулся я к ней. — Полная предоперационная подготовка. Группа крови, резус, совместимость, запас эритроцитарной массы — минимум четыре дозы. Коагулограмма расширенная. Электролиты. Функция почек. Рентген грудной клетки. И свяжись с Артёмом, пусть готовит протокол кардиоанестезии: высокие дозы фентанила, мидазолам, панкуроний. Отдельно — кардиоплегический раствор для остановки сердца. Нужна ледяная кардиоплегия, калиевая, четыре градуса.

Зиновьева слушала, и её пальцы бежали по планшету, фиксируя каждое слово. Её лицо приобрело то сосредоточенное выражение, которое я уже научился распознавать: Зиновьева переключилась в рабочий режим.

Эмоции, удивление, восхищение — всё убрано в дальний ящик. Осталась только чёткость, последовательность и абсолютная надёжность. Лучший диагност моей команды. А когда нужно — лучший организатор.

— Семён, — позвал я. Он вздрогнул, выпрямился. — Со мной. У нас ещё один разговор. Самый трудный.

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Раскатову нужно разбудить, — сказал я. — И сказать ей правду.

* * *

Фырк смотрел на Ворона.

Ворон смотрел на Фырка.

— Ты Ворон, — сказал Фырк. — Тот самый. Хранитель Владимирской больницы.

Ворон наклонил голову. Медленно. Один чёрный глаз уставился на Фырка с выражением, в котором смешались любопытство, усталость и тень чего-то, похожего на горькое веселье.

— «Тот самый», — повторил он скрипучим голосом. Каркающие интонации перекатывались по каменным стенам, отражались от низкого потолка и возвращались приглушённым эхом. — Раньше «тот самый» звучало иначе. «Тот самый Ворон, который много лет охраняет Владимирскую больницу». «Тот самый Ворон, который пережил три эпидемии и две войны». А теперь — «тот самый Ворон, который сидит в клетке и выглядит как общипанная курица».

Он переступил когтистыми лапами по жёрдочке. Металлический браслет на правой лапе звякнул о прут. Тусклый, тяжёлый звук.