Я замер. Остановил руки, задержал дыхание и переждал два сердечных цикла, не двигаясь. Лезвие стояло в миллиметре от живой ткани. Миллиметр. Толщина хирургической нити. Расстояние, на котором заканчивается жизнь и начинается смерть.

— Гурам, — сказал я сквозь зубы. — Промокните мне лоб. Марлей.

Гурам держал крючки обеими руками, и на его предплечьях вздулись вены от статического напряжения. Он не мог отпустить крючки, потому что крючки удерживали разведённые края перикарда и давали мне обзор операционного поля. Убрать руку означало потерять доступ.

Гурам переложил оба крючка в левую руку, перехватив их одним хватом, и правой потянулся к лотку с салфетками. Взял марлевую салфетку, наклонился через стол и промокнул мне лоб. Мне сразу стало легче.

— Спасибо, — выдохнул я. — Берите крючки обратно.

Гурам вернул крючки в обе руки. Лицо у него блестело от пота, и по его виску текла капля, которую ему самому некому было промокнуть.

Я продолжил.

Скальпель шёл по передней стенке левого желудочка, в миллиметре над миокардом, и за лезвием оставалась узкая борозда, на дне которой проступал розовый, дрожащий слой живой мышцы. Каждый пройденный миллиметр означал, что вот здесь, в этой точке, стенка выдержала, лезвие не прошло глубже, чем следовало, и сердце продолжало биться.

Панцирь не хотел отдавать свою добычу.

В некоторых местах кальцинат отслаивался от эпикарда пластами и эти участки шли легче. В других местах граница между камнем и плотью была стёрта, и лезвие вязло в полужидкой каше из размягчённого кальция, а под кашей пульсировал сосуд, и мне приходилось обходить его по дуге, выбираясь из опасной зоны.

Я обошёл переднюю нисходящую артерию. Она лежала в межжелудочковой борозде под слоем кальцината толщиной в три миллиметра, и когда я снял этот слой, пульсирующая, живая артерия обнажилась. Она была такая тонкая, что под её стенкой просвечивала кровь. Повредить её означало мгновенный инфаркт передней стенки. Сердце, уже работавшее на пределе, не пережило бы этого.

Я провёл лезвие в полумиллиметре от артерии. Рука не дрогнула.

— Давление пятьдесят на двадцать пять, — сказал Константин. — Пульс шестьдесят четыре. Экстрасистолы учащаются, до пяти в минуту. Бигеминия.

Бигеминия. Каждый второй удар сердца, преждевременный, неэффективный. Сердце начинало сбиваться. Травматизация миокарда через панцирь, кровопотеря, анемия, все факторы накапливались. И каждый из них по отдельности был управляемым, а вместе они складывались в лавину, которая могла сорваться в любую секунду.

Я не остановился. Останавливаться было нельзя. Панцирь, снятый наполовину, давил на сердце неравномерно, и эта неравномерность была хуже, чем сдавление целым панцирем. Оставить как есть означало получить фибрилляцию в течение получаса.