— Он не доживёт! — крик вырвался из меня прежде, чем я успел его остановить. Голос ударился о стены операционной, отскочил от кафеля и вернулся ко мне эхом. — Через пятнадцать минут он умрёт! У меня нет этих пятнадцати минут! Продолжаем операцию!
Глава 20
Керим-бей направил фонарь в рану.
Луч упал на миокард, и по влажной поверхности сердечной мышцы прокатился жёлтый блик, от которого я инстинктивно отдёрнул голову.
— Ближе! — крикнул я. — Светите в рану, ближе!
Керим-бей шагнул к столу и наклонил фонарь.
Стало хуже. Направленный луч ударил в грудную полость под острым углом, и от крючков, которыми Гурам разводил рёбра, протянулись длинные чёрные тени. Тень от левого крючка легла поперёк боковой стенки левого желудочка, именно туда, где я секунду назад отслаивал кальцинат.
Тень от правого крючка перечеркнула устье огибающей артерии. Я смотрел в рану и видел только полосы: свет, тьма, как решётку, наложенную на операционное поле. В промежутках между полосами кровь блестела от фонаря так сильно, что рельеф поверхности исчезал.
Я перестал различать, где заканчивается кальцинатная бляшка и где начинается стенка сосуда. Граница между белым камнем и розовым миокардом, которую я минуту назад видел отчётливо, утонула в перекрёстных тенях и бликах.
— Гурам, у вас телефон с собой?
— Что? — голос Гурама прозвучал из темноты за крючками, сдавленный и злой.
— Телефон. Смартфон. С фонариком на задней стенке. У кого есть, включайте. Все. Константин, медсестра, Алексей Павлович, все, у кого есть, включайте вспышки и светите сюда.
Послышалась возня. Через несколько секунд в операционной загорелись три дополнительных источника света: два белых светодиодных луча от смартфонов и ещё один жёлтый, слабее, от второго фонаря, который принесла медсестра из коридора.
Несколько направленных лучей скрестились в грудной полости Кемаль-паши.
Я посмотрел в рану и понял, что мы убиваем его светом.
Каждый луч отбрасывал собственную тень от каждого инструмента. От крючков, от пинцета в моей левой руке, от края рассечённой грудины, от марлевых тампонов, которыми Константин промокал сочащуюся кровь. Тени множились, пересекались и наслаивались друг на друга. На стенке левого желудочка лежало месиво из пяти перекрёстных теней, и в этом месиве различить кальцинат от здоровой ткани было невозможно.
Отражения добивали то, что не добили тени. Влажный эпикард отражал каждый из пяти лучей отдельно, и от этого поверхность сердца превратилась в мерцающую кашу из бликов. Глубина пропала. Рана стала плоской картинкой, на которой я не мог отличить выпуклость от впадины, гребень кальцината от ложбинки между мышечными волокнами.