Константин посмотрел на меня, потом на пакеты.

— Рассеиватель, — проговорил он тихо, и я увидел, как у него в глазах зажглось понимание. — Жидкость рассеет луч.

— Да, — подтвердил я. — Вода преломляет свет и рассеивает его по объёму пакета. Точечный источник превращается в площадный. Вместо резкого пучка получаем мягкое объёмное свечение, как от матового плафона. Делайте.

Константин и Алексей Павлович работали быстро, без лишних движений. Два смартфона легли вспышками к пакетам, и Константин прижал их ладонями. Фонарь Керим-бея уткнулся раструбом в третий пакет. Четвёртый достался медсестре со вторым фонарём.

Свет изменился.

Резкие белые лучи, проходя через литровые пакеты с прозрачной жидкостью, рассеивались по всему объёму раствора. Полимерные стенки пакетов работали как вторичный диффузор, добавляя матовости. Пакеты засветились изнутри, четыре мягких прямоугольных фонаря, каждый размером с ладонь, каждый излучавший ровное, рассеянное свечение без резких границ.

Тени от крючков не исчезли полностью, но стали мягкими, размытыми. Один источник отбрасывал тень, три других её заливали. Блики на мокром эпикарде притухли, потому что свет падал не пучком, а широким фронтом, и угол отражения рассеивался. Глубина вернулась. Я снова видел рельеф. Выпуклость мышечного волокна, ложбинку между ними, белый гребень кальцината, прилипшего к боковой стенке желудочка.

Это было далеко от бестеневой лампы и даллеко от любого стандарта. Но я видел рану. Видел границу между камнем и тканью. Видел огибающую артерию, пульсирующую в двух миллиметрах от края бляшки.

Я мог работать.

— Держите пакеты ровно, — сказал я. — Не двигайте. Кто устанет, скажите, подменим.

Гурам выдохнул из-за крючков:

— Илья Григорьевич, свет видно, но крови слишком много. Она стоит на дне и бликует, мне не видно дна полости.

Он был прав. Кровь, скопившаяся на дне перикардиальной полости, отражала рассеянный свет от четырёх пакетов, и от этого нижняя часть операционного поля по-прежнему мерцала. Я видел верхнюю стенку, боковую стенку, но дно полости, где кальцинат спускался к задней поверхности сердца, тонуло в кровавом зеркале.

Промокнуть не получится. Кровь сочилась из мелких сосудов постоянно, и тампоны промокали за секунды.

Убрать отсосом не получится: отсос работал от электричества, которого не было.

Я смотрел на кровь, стоявшую на дне грудной полости, и в голове у меня прокручивалась операционная техника, которую я видел один раз в жизни, в ординатуре по торакальной хирургии. Проба на герметичность лёгочной ткани. После резекции лёгкого хирург заливает грудную полость стерильным физраствором, просит анестезиолога раздуть лёгкое и смотрит: если из шва пойдут пузырьки, негерметично. Если вода остаётся прозрачной, шов держит.