Он перевёл взгляд на меня.
— Я заберу Лукумона, — сказал он. — А вы останетесь здесь. Все. Навсегда.
Демидов поднял Ментальный Бич.
Фиолетовая полоса вытянулась, загудела, и по её поверхности пробежали яркие искры. Демидов сделал широкий замах с проворотом плеча, и я понял, что этот удар будет добивающим.
Но не по мне. По Серебряному. По лежащему, беззащитному Серебряному, который смотрел в потолок открытыми, подрагивающими глазами.
Я шагнул вперёд, загораживая Серебряного собой, и это было глупое, бессмысленное движение обычного человека с пустыми руками и молчащим Сонаром. Лекарь, вставший между пациентом и угрозой, — единственное, что у меня оставалось.
Демидов даже не посмотрел на меня. Он занёс Бич.
Но тут… температура в комнате упала.
Я почувствовал это кожей — резкий, плотный холод, как при входе в морозильную камеру. За одну секунду температура скатилась градусов на пятнадцать, и мой выдох превратился в пар. Запах озона, и без того державшийся в воздухе, стал таким густым, что я ощутил его на языке — металлический, кислый привкус, как от батарейки.
Судя по выражению лица Демидов это тоже почувствовал.
Пространство между нами задрожало.
Пошло рябью, как водная поверхность, в которую бросили камень, и в этой ряби начал проступать контур. Он проявлялся медленно, снизу вверх: лапы, тело, голова. Бесшумно.
Так не умеют двигаться живые существа.
На паркете, между мной и Демидовым, грациозно стоя на задних лапах, возникла крупная лесная…
Куница!
Ростом с крупную кошку, с длинным пушистым хвостом, который мягко покачивался из стороны в сторону. Мех у неё был тёмно-коричневый, почти чёрный, и по нему пробегали серебряные искры — не отблески света, а настоящие искры, как на поверхности грозового облака. На горле у куницы светилось яркое пятно — голубовато-белое, будто кусок лунного света прилип к шерсти.
Она просто стояла на задних лапах и смотрела на Демидова.
Ментальный Бич в руке Архивариуса затрещал.
Глава 6
Бич погас.
Куница стояла на задних лапах посреди разгромленного кабинета и смотрела на Демидова, и в комнате висела такая тишина, что я слышал собственный пульс в ушах. Сто тридцать. Многовато.
Демидов держал в руке мёртвую рукоять Ментального Бича — просто кусок потемневшей кости, — а пальцы в лайковых перчатках всё ещё сжимали её, как тонущий сжимает обломок доски.
Лисья улыбка с его лица пропала. Вместо неё осталось выражение, которое я видел у пациентов в палатах интенсивной терапии, когда им сообщают терминальный диагноз: губы чуть приоткрыты, мышцы лица расслаблены, в глазах — медленное, тяжёлое осознание.