Куница села. Аккуратно сложила передние лапки одну на другую, как складывают руки дипломаты перед началом переговоров. Длинный пушистый хвост обернулся вокруг задних лап.
— Стазис, — произнёс мысленный голос куницы, и в нём зазвучала лёгкая, насмешливая нота. — Всё вышло ровно так, как я и предполагал. Трус до самого конца.
Куница смотрела на меня. Серебристые глаза с древним интеллектом были на уровне моих глаз, потому что я стоял на коленях, а она сидела на задних лапах, и между нами было расстояние вытянутой руки.
Я молчал, потому что не знал, что говорить существу, которое тремя движениями нейтрализовало самого опасного преступника Империи, — существу, при виде которого мой трёхсотлетний Фырк забился мне под воротник и попросился в укрытие.
— Ну здравствуй, Илья Разумовский, — сказала куница, и в её мысленном голосе зазвенела нотка, похожая на улыбку. — Человек с кровью Лукумонов. Я — Альдо. Глава Совета Старейшин. Нам, кажется, давно пора было поговорить.
Глава 7
Я поднялся с колен. В правом колене хрустнуло так, словно я не двадцатилетний мужчина, а шестидесятилетний ревматик, которому забыли назначить хондропротекторы. Фырк перебрался из моей ладони обратно на плечо и вцепился коготками в ткань рубашки.
Альдо ждал. Куница сидела на задних лапах с той безупречной терпеливостью, с которой ждут существа, прожившие столько, что понятие спешки потеряло для них биологический смысл.
— Здравствуйте, — сказал я, и собственный голос показался мне хриплым и чужим. — Простите, что не представляюсь. Вы, судя по всему, знаете обо мне больше, чем я сам.
На спинке кресла встрепенулся орёл. Он переступил когтями по кожаной обивке, оставляя в ней длинные, параллельные борозды, и повернул ко мне массивную голову. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками смотрели на меня с выражением, которое я безошибочно прочитал: скука и раздражение в пропорции примерно семь к трём.
— Мы тратим время, Альдо, — раздался в моей голове второй незнакомый голос, и этот голос был совсем другим. Если Альдо звучал мелодично, как скрипка, то орёл — как удар молотка по наковальне: коротко, жёстко, с лязгающим послезвучием. — Люди сами породили эту грязь, — орёл качнул головой в сторону серого кокона, в котором лежал Демидов, — пусть сами в ней и копошатся. Уведи Лукумона, скажи ему, что нужно, и закончим с этим.
— Угомонись, Люмьер.
В моей голове зазвучал третий голос — черепахи, — и он отличался от двух предыдущих так, как отличается домашний пирог от ресторанного блюда: тёплый, чуть ворчливый, с мягкими интонациями. Черепаха медленно повернула тяжёлую голову в мою сторону, и мутно-зелёные глаза посмотрели на меня из-под морщинистых век.