Куница повернула голову и посмотрела на меня. Её серебристые глаза перешли с Демидова на мою фигуру, стоявшую на коленях рядом с телом Архивариуса, и я ощутил, как по рубашке на спине пробежал озноб. Взгляд этого духа читал меня, снимая данные, как снимают показания с энцефалограммы — слой за слоем, от поверхности вглубь.

— Маленький крылан, — раздалось у меня в голове.

Голос был не мой. И не Фырка. Голос куницы звучал в моём сознании так, как звучит мелодия, которую слышишь из соседней комнаты через тонкую стену — приглушённо, но отчетливо. Мелодичный голос, с лёгким акцентом, который я не мог определить — то ли итальянским, то ли каким-то более древним, уже не существующим в живых языках.

— Маленький крылан. Запрыгни внутрь него. Посмотри, что с его Искрой и памятью. Убедись, что он не имитирует.

Фырк у меня под воротником издал звук, похожий на сдавленный писк.

— Двуногий, — прошептал он мне, — Старейшина говорит мне войти в Демидова. Я… мне…

— Иди, — мысленно ответил я. — Я рядом. Если что-то пойдёт не так, я тебя вытащу.

Фырк выбрался из-под воротника. Маленькое тело бурундука появилось у меня на плече — шерсть торчком, кончики ушей подрагивают. Он посмотрел на куницу — снизу вверх, как смотрит студент-первокурсник на заведующего кафедрой, — и куница чуть наклонила голову. Одобрение, разрешение, приказ — всё в одном жесте.

Фырк соскочил с моего плеча на грудь Демидова и нырнул внутрь.

Я ждал, считая секунды автоматически, как считаю время апноэ у интубированного пациента: одна, две, три, четыре…

На седьмой секунде из груди Демидова высунулась мордочка Фырка. Бурундук был бледен — если можно так сказать о существе, покрытом мехом. Глаза у него были круглые, и усы дрожали.

— Двуногий, — сказал Фырк, и голос в моей голове звучал сипло. — Старейшина. Он жив. Мозг цел, структуры не повреждены, нейроны проводят, синаптические щели в порядке. Но Искра…

Фырк не успел договорить — тело Демидова под моими руками дёрнулось. Не так дёргается тело в судорогах — плавнее, мощнее, как будто по нему от затылка к пяткам прошла одна большая волна сокращения. Спина Демидова выгнулась, и его затылок упёрся в паркет, а грудная клетка поднялась вверх, и в районе его головы, прямо над лицом, вспыхнуло свечение.

Мутно-серое, плотное, как зимний туман. Свечение ширилось, уплотнялось, обволакивая голову Демидова, за ней плечи, за ними грудь.

Фырка вышвырнуло из тела Архивариуса так, как вылетает пробка из бутылки: стремительно, по прямой, с тонким визгом, больше похожим на свист. Он материализовался в полет, пролетел и ударился мне в ботинок. Я нагнулся и подхватил его.