Я промолчал. Не потому что не доверял ей, а потому что в саквояже на верхней полке лежал справочник Снегирёва с главой о влиянии материнского стресса на органогенез плода, и абзац на странице, подчёркнутый мной вчера вечером, гласил, что хронический кортизол матери в первые двенадцать недель коррелирует с нарушением формирования проводящих каналов Искры у ребёнка.
Корреляция, не каузация, но я был лекарем, и принцип предосторожности сидел во мне глубже, чем любая храбрость.
— Расскажу, — сказал я. — Обещаю. Когда пойму, есть ли о чём рассказывать.
Ника кивнула, и по тому, как она кивнула, я понял, что она приняла мой ответ.
Глава 10
К вечеру Алексей Павлович постучал снова.
На этот раз он приглашал нас к себе. Марина приготовила настоящий листовой чай из жестяной банки с турецкой надписью, которую она привезла из прошлой поездки. Ника, проспавшая полтора часа и проснувшаяся в хорошем настроении, ответила за нас обоих:
— С удовольствием.
Купе соседей было зеркальным отражением нашего. На верхней полке стояли два кожаных саквояжа, на столике рядом с чайником лежала стопка газет и тонкая книжка в мягкой обложке, а на крючке у двери висел тёмный дорожный плащ с бархатным воротником. Коробка с белёвской пастилой, принесённая утром к нам, вернулась обратно. Марина разложила оставшиеся кусочки на фарфоровом блюдце.
Ника села рядом с Мариной, они почти касались локтями, и через минуту заговорили о тканях. Марина, оказывается, разбиралась в шёлковых фактурах и знала разницу между бурсой и измирским крепдешином. Ника слушала с искренним интересом. Как любая женщина, она любила красивые вещи и ценила людей, способных о них говорить со знанием дела.
Алексей Павлович рассказывал дорожные байки.
Он рассказывал хорошо. Коротко, с точными деталями и неожиданными поворотами. Как в прошлом году на этом же маршруте в вагон-ресторан ворвался козёл, сбежавший из грузового вагона, и официант пытался накрыть его скатертью, а козёл перевернул два столика и выпил из стакана пассажира-губернатора. Как в Тифлисе на вокзале он однажды купил арбуз, который оказался настолько большим, что не пролез в дверь купе, и пришлось резать его прямо на перроне и раздавать кусками сбежавшимся грузинским детям. Как Марина в Стамбуле торговалась за шаль с лавочником из Гранд-Базара четыре с половиной часа, и лавочник в итоге сдался, подарил ей шаль и сказал, что скорее женится на ней, чем ещё раз будет торговаться с русской женщиной.
Марина смеялась и отмахивалась — «Лёша, ну зачем ты это рассказываешь», — и Ника смеялась тоже. Чай с турецкой надписью на банке оказался терпким, с привкусом бергамота и чабреца, и если бы не холодный клинический процесс, который работал в моей голове параллельно с улыбкой на моём лице, я бы, вероятно, тоже наслаждался этим вечером.