— Двуногий, — голос Фырка в моей голове звучал шёпотом, хриплым, надорванным, — двуногий, это Они. Это Совет. Совет Старейшин. Я видел их один раз в жизни, двести лет назад, издалека. Тогда я чуть не описался от страха, и сейчас, честно сказать, готов повторить.

Я не ответил. Я смотрел на духов и на Демидова, и профессиональная часть моего мозга фиксировала то, что видел и мог интерпретировать: частота дыхания Архивариуса — двадцать шесть в минуту (норма — четырнадцать-восемнадцать, значит, симпатическая активация, стресс-реакция), расширенные зрачки (мидриаз, адреналин), бледность кожных покровов с цианотичным оттенком на кончиках ушей (периферический вазоспазм). Клинически — человек в состоянии острого стресса, на грани вазовагального обморока.

Но Демидов не упал в обморок. Он засмеялся.

Не тем мягким, обволакивающим смехом, который использовал на банкете. Этот смех был другим — высоким, рваным, с привзвизгиванием на выдохе, как у человека, которого только что ударили под рёбра. Истерический смех. Я слышал такой в приемном покое, когда родственникам сообщали о гибели близкого, и связь между ними и реальностью перегорала, как плавкий предохранитель.

— Сами, — выдохнул Демидов, и его голос дрожал от чего-то похожего на жадность, — сами пришли! Какая удача!

Он обвёл духов взглядом. Его глаза горели лихорадочным блеском, и за налётом паники в них разгорался совсем другой огонь — алчность и расчёт, голод человека, увидевшего перед собой то, о чём мечтал двадцать лет.

— Три древних духа, — произнёс Демидов, и дрожь в его голосе уступила место тому тону, каким коллекционер произносит названия картин в частной галерее. — Три Старейшины в одной комнате. Вы сэкономили мне годы поисков. Ваши Искры будут питать меня десятилетиями. Лучшие батарейки для моего Бича, — он поднял мертвую рукоять, взвесил её в ладони, — которому просто нужна перезарядка.

— Двуногий, — прошептал Фырк мне в шею, — он безумен. Совсем безумен. Он собирается атаковать Совет.

Я это видел. И видел, как правая рука Демидова, все еще сжимающая костяную рукоять, начала мелко подрагивать, и между пальцами, сквозь лайковую ткань, по шву перчатки, просочились фиолетовые нити. Архивариус вкачивал в артефакт собственную Искру, пытаясь реанимировать Бич.

Бич ожил вновь.

Тусклый, жалкий, уже не двухметровая извивающаяся плеть, а огрызок длиной в полметра, мерцающий больным, грязно-лиловым светом, — но живой. Демидов собрал остатки своей немалой силы, влил их в артефакт и ударил.

Бич хлестнул по воздуху, и полоса устремилась к куницe.