Лёгкое. Вода. Живая ткань, погружённая в тёплый раствор.

Сердце, не лёгкое. Сердце не дышит, оно качает. Ему нужен венозный возврат и коронарный кровоток. Если залить перикардиальную полость тёплым физраствором, сердце продолжит биться. Оно бьётся в собственной жидкости, перикардиальном выпоте, при тампонаде, при выпотном перикардите, при любом состоянии, когда вокруг него скапливается жидкость. Сердце и вода совместимы. При одном условии: температура.

Холодный раствор вызовет спазм коронарных артерий. Фибрилляция, остановка, смерть.

Тёплый, тридцать шесть, тридцать семь градусов, не вызовет ничего. Сердце продолжит работать в прозрачной жидкости, и через эту жидкость я увижу дно раны, потому что кровь, разбавленная физраствором, перестанет быть зеркалом. Жидкость погасит блики, тот же принцип рефракции, который превратил фонарь в рассеиватель.

— Гурам, — сказал я. — Мне нужен тёплый физраствор. Строго тридцать семь градусов. Сколько есть в термошкафу?

Гурам за крючками дёрнулся.

— Зачем?

— Я залью грудную полость. До краёв.

Пауза длилась секунду. Может, две.

— Вы утопите сердце, — сказал Гурам, и голос у него треснул на последнем слоге.

— Оно не дышит, Гурам. Оно качает. Миокард получает кислород из коронарного кровотока, а не из воздуха. Если раствор тёплый, сердце будет сокращаться в жидкости точно так же, как сокращается сейчас. Кровь разбавится, блики исчезнут, я увижу дно. Проба на герметичность лёгкого, только наоборот.

— А если раствор холодный?

— Если холодный, это спазм коронаров, фибрилляция, а затем остановка. Поэтому я и спрашиваю про термошкаф. Мне нужны строго тридцать семь. Ни градусом ниже.

Гурам молчал. Я слышал его частое, тяжёлое дыхание.

— В термошкафу четыре литра, — сказал он наконец. — Тридцать семь. Проверял перед операцией.

— Тащите. Два литра для начала. Константин, примите у него крючки.

Константин шагнул к столу. Гурам передал ему крючки, объяснил хватку, коротко, тремя словами, и вышел из круга света.

Я слышал, как он открыл термошкаф. Щелкнул замок, а за ним последовал шорох. Через тридцать секунд Гурам вернулся с двумя литровыми пакетами в руках. Они были чуть теплее температуры тела наощупь. Такую температуру я угадывал безошибочно. Пакеты в термошкафу не успели остыть, потому что времени прошло еще слишком мало.

— Вскрывайте первый, — сказал я. — Лейте в полость. Медленно. Тонкой струйкой, по задней стенке перикарда, чтобы не попасть прямой струёй на миокард.

Гурам вскрыл пакет и наклонил его.

Тёплый раствор потёк в грудную полость. Прозрачная струйка скользнула по задней стенке перикарда и стала заполнять пространство вокруг сердца. Кровь, стоявшая на дне, начала подниматься и разбавляться, и из тёмно-красного зеркала превращалась в мутновато-розовую жидкость, через которую просвечивало дно.