— Понятно, — Гурам уже наклонял второй пакет.

Константин опустил канюлю шприца в нижнюю точку перикардиальной полости и потянул поршень. Мутно-розовая жидкость заполнила цилиндр. Он выдавил её в подставленный таз, вернул поршень и потянул снова. Сверху Гурам лил чистый раствор. Тёплая прозрачная струйка входила в полость, смешивалась с кровью и опускалась вниз, к канюле, откуда Константин забирал её шприцем.

На третьем цикле вода начала светлеть. На пятом стала почти прозрачной, с лёгким розоватым оттенком, через который дно читалось отчётливо.

Проточная промывка работала. Кровь вымывалась, свежий раствор замещал её, и операционное поле оставалось чистым, пока Гурам подливал, а Константин забирал.

Я посмотрел в рану.

Через слой прозрачной жидкости кальцинатные бляшки на задней стенке выглядели крупнее, чем на воздухе. Вода работала как слабая увеличительная линза, и граница между белым камнем и розовой тканью миокарда проступала с резкостью, которой я не видел даже при электрическом свете. Мышечные волокна, капилляры, микроскопические трещины в кальцинатной корке, всё читалось через водяную линзу так, будто я смотрел в операционный микроскоп на малом увеличении.

Я опустил руки глубже.

Тёплая вода обняла мои запястья, поднялась по манжетам перчаток и замкнулась над кистями. Температура раствора была тридцать семь градусов, и через латекс перчаток я ощущал её как мягкое, обволакивающее тепло, неотличимое от температуры живого тела. Мои пальцы, скальпель в правой руке и пинцет в левой погрузились в среду, где разница между инструментом и пациентом стиралась: всё было одной температуры, одной плотности, одного мира.

Я коснулся скальпелем края бляшки на задней стенке. Лезвие вошло в щель между кальцинатом и миокардом, и звук изменился. На воздухе скальпель скрежетал по камню сухо, отчётливо, как ноготь по грифельной доске. Под водой звук стал глухим, словно я слышал его через подушку. Вода гасила высокие частоты и оставляла только низкий, вибрирующий гул, который передавался через рукоятку скальпеля в мои пальцы.

Ткани вели себя по-другому.

Отсечённый фрагмент кальцината, размером с ноготь мизинца, отделился от стенки желудочка и пошёл вниз. На воздухе он упал бы мгновенно, ударился о дно перикардиальной полости и мог бы повредить ткань. В воде он опускался медленно и лёг на дно мягко, почти беззвучно. Архимедова сила тормозила падение. Я подхватил фрагмент пинцетом и вытащил наружу.

Миокард вёл себя иначе. Тонкие лоскуты мышечной ткани, которые на воздухе прилипали к инструментам и друг к другу, в жидкости расправлялись и колыхались в такт сердечным сокращениям. При каждой систоле стенка желудочка напрягалась, лоскуты прижимались к поверхности, при диастоле, расслаблялись и приподнимались. Мне не нужно было отгибать их пинцетом, чтобы увидеть поверхность под ними: вода сама отводила ткань, и я видел каждый миллиметр рабочего поля.