Под пальцами левой руки я чувствовал кальцинат. Шершавый, тёплый от тепла тела, зажатый в пинцете. Под пальцами правой руки я чувствовал рукоятку скальпеля и через неё, через лезвие, через контактную точку на поверхности миокарда, биение чужого сердца. Шестьдесят восемь ударов в минуту. Я считал их пальцами. Мягкий толчок, пауза, мягкий толчок, пауза.

В операционную ворвался свет. Не электрический. Тёплый, колеблющийся. Керим-бей стоял в дверном проёме с фонарём в руке, и тени от фонаря прыгали по стенам. Этого было недостаточно для операции. Совершенно недостаточно.

— Авария, — выдохнул Керим-бей. Лицо у него было серым. — Авария на подстанции. Весь квартал обесточен.

Фонарь в его руке подрагивал, и жёлтый круг света на полу ходил из стороны в сторону.

— Керим-бей, — сказал я, и голос у меня вышел тихими очень медленным, потому что я контролировал каждую мышцу лица и горла, чтобы не закричать. — Мне нужен свет. Любой. Фонари, свечи. У меня вскрыта грудная клетка, я не вижу рану. Мне нужен свет прямо сейчас.

Керим-бей шагнул в операционную, поднял фонарь выше. Жёлтый свет упал на операционный стол, на грудную клетку Кемаль-паши, на мои руки в окровавленных перчатках, торчащие из раны, на белую пыль кальцината на моих рукавах. Свет от него был слабым, и он колебался при каждом движении руки Керим-бея, и в этом мерцающем свете мои руки внутри раны отбрасывали тени, которые двигались вместе с пламенем.

Оперировать при таком свете было невозможно. Одна неверная тень на стенке сосуда, один рефлекс от блеснувшего лезвия, и я мог принять артерию за кальцинат или наоборот. Ошибка, которая в холодном свете бестеневых ламп была бы немыслима, при свете слабого фонаря становилась неизбежной.

— Генератор, — сказал Керим-бей. — В подвале госпиталя есть резервный генератор. Охрана побежала запускать. У него ручной привод, поэтому нужно время.

— Сколько?

— Пятнадцать минут.

Я закрыл глаза.

Пятнадцать минут. Кемаль-паша лежал на операционном столе со вскрытой грудной клеткой, с недоснятым панцирем, с освобождённым сердцем, которое билось на открытом воздухе, незащищённое ни перикардом, ни грудиной. Каждая секунда открытой раны несла риск инфицирования, переохлаждения миокарда, высыхания серозных поверхностей. Давление у пациента балансировало на грани коллапса, почки не работали, коагуляция нарушена, кровь из мелких сосудов продолжала сочиться в полость перикарда, и никто не мог её остановить, потому что для этого нужно было видеть, откуда она идёт.

Пятнадцать минут в темноте с открытым сердцем.