— Артерия свободна, — сказал я. — Целая. Переходим на боковую стенку.

Алексей Павлович промокнул мне лоб, не дожидаясь просьбы. Марля была прохладной и от этого прикосновения я на секунду закрыл глаза.

Одну секунду. Больше позволить себе я не мог.

Я открыл глаза, наклонился обратно к операционному полю и поставил скальпель на край боковой стенки левого желудочка, где кальцинат был толще, грубее и покрыт бугристыми наростами, похожими на коралловые полипы. Первый надрез пошёл тяжело, лезвие вязло в плотной массе, и мне пришлось менять угол, заходя не сверху, а сбоку, подцепляя край кальцината и отслаивая его, как отслаивают кору с дерева.

Мир снова сузился до квадрата операционного поля. Боль в спине отступила на второй план. Я не чувствовал рук ниже локтей. Я чувствовал только кончик скальпеля, и этого было достаточно.

— Давление пятьдесят четыре на тридцать, — сказал Константин. — Стабильно. Экстрасистолы четыре в минуту. Ритм синусовый.

Стабильно. Впервые за всю операцию я услышал это слово, и где-то глубоко, шевельнулось чувство, которое лекарь в операционной не имеет права испытывать.

Надежда.

Я подавил её и продолжил работать.

Боковая стенка поддавалась легче. Кальцинат здесь был рыхлее, с кавернами, заполненными старым серозным выпотом, и скальпель проходил через него быстрее. Крупные пласты откалывались и падали в полость перикарда, и Алексей Павлович подхватывал их пинцетом и складывал в лоток. Лоток уже был наполовину полон осколков.

Сердце расправлялось. Я видел это, и Гурам видел, и Константин, судя по тому, как изменился его голос, тоже видел по цифрам на манометре. Освобождённые участки миокарда сокращались с амплитудой, которая была вдвое, втрое больше, чем у тех, что оставались под панцирем. Передняя стенка, верхушка, левый край, все они работали, и с каждым квадратным сантиметром снятого кальцината сердце получало пространство. Каждый удар становился чуть сильнее предыдущего, и систолическое давление ползло вверх по миллиметру.

— Давление шестьдесят на тридцать два, — доложил Константин, и в его голосе я услышал нотку, которой там не было ещё пять минут назад.

Я снимал очередной пласт кальцината с боковой стенки, и под ним обнажился участок эпикарда, покрытый тонкой плёнкой фибрина, золотистой и полупрозрачной, через которую просвечивали мышечные волокна. Участок был большим, сантиметра три в поперечнике, и когда я снял последний осколок, прикрывавший его, сердце под моими руками ощутимо дрогнуло.

Отдельно от ритма. Одиночное, мощное сокращение, как будто оно расправило крылья после долгих лет в клетке и ещё не поверило в то, что стена исчезла.