Гурам тихо выдохнул.

Я поднял скальпель и нацелился на следующий участок.

И в эту секунду свет погас.

Лампы над операционным столом погасли мгновенно, без мерцания и предупреждения, как будто кто-то выдернул провод из розетки. За лампами погасло всё. Артефактное освещение на стенах, подсветка манометра, тусклая лампочка над дверью. Вентиляция замолчала, и я перестал слышать низкий гул воздуховодов, который последние два часа стоял фоном.

Наступила абсолютная темнота.

Мои руки стояли внутри грудной клетки Кемаль-паши. Левая держала пинцет, зажавший край отслоённого кальцината. Правая держала скальпель, и кончик лезвия касался поверхности боковой стенки левого желудочка, в двух миллиметрах от ветви огибающей артерии. Двух миллиметрах, которые я видел секунду назад и которых теперь не видел.

Я замер.

Каждая мышца моего тела застыла в той позиции, в которой её застигла темнота. Спина в наклоне, локти на краю стола, пальцы на инструментах. Я перестал дышать, потому что дыхание двигает грудную клетку, грудная клетка двигает плечи, плечи двигают руки, а руки находились внутри чужого тела, в миллиметрах от сосуда, который я не имел права задеть.

За первую секунду темноты ничего не произошло.

На второй секунде закричала медсестра. Высокий, пронзительный визг, от которого у меня свело зубы. За визгом послышался грохот, металл по кафелю. Инструментальный столик. Кто-то налетел на него в темноте, и лотки с инструментами посыпались на пол.

На третью секунду Гурам выругался по-грузински. Громко, с такой интонацией, которая не нуждалась в переводе.

— Стоять! — рявкнул я.

Голос вышел из меня таким, каким я сам его не узнал. Низким, хриплым от двух часов молчания и сухого воздуха операционной. Этот голос ударил по стенам.

— Всем замереть! Никто не двигается! Гурам, руки на крючках, не отпускайте! Константин, манжету не трогайте! Никто! Не шевелится!

Визг медсестры оборвался на полувздохе. Грохот прекратился. В темноте повисла тишина, в которой я слышал только одно: шипение дыхательного мешка. Анестезиолог продолжал качать. В полной темноте, не видя пациента, не видя свои руки, пожилой турецкий лекарь в белой чалме ритмично сжимал грушу, потому что если он остановится, в лёгкие Кемаль-паши перестанет поступать воздух, и мозг начнёт умирать.

Я стоял в темноте с руками в грудной клетке пациента.

Скальпель в правой руке. Лезвие на стенке желудочка. Огибающая артерия в двух миллиметрах. Я не видел ничего. Темнота была абсолютной, непроницаемой, потому что окна операционной были занавешены марлевыми шторами, а на улице, судя по всему, тоже погасло, и из-за штор не пробивалось ни луча.