— Это муж у аппарата.

— О, — пауза на том конце была короткая и тёплая. — Здравствуй, диктатор. У нас тут, между прочим, культурная сенсация, твой магистр прислал список разрешенных тем для разговора. Отпечатанный. С грифом. Погода, самочувствие, бытовые вопросы, нарды. Я читаю его вслух ребятам из Инквизиции на посту, они ржут. Один просил копию, говорит, повесит в караулке рядом с уставом.

— Про нарды тема разрешённая. Докладывай.

— Докладываю. Это катастрофа. Счёт девять — два в пользу старой гвардии, и я теперь знаю, как он жульничает. Он отвлекает меня разговором в момент броска, Илья. Спрашивает про шевеления, про отёки, я начинаю отвечать, и у него внезапно дубль. Много лет практики, это не обыграть, это можно только пережить. Кормят сносно, охрана вышколена, солёные помидоры мне так и не дают, я подала письменный протест. По медицинской части всё ровно, наш жилец толкается по расписанию.

Голос у неё был быстрый и ехидный, и первые полминуты я просто слушал его, не вникая в слова.

— А теперь ты, — сказала она, закончив сводку. — Нет, молчи, я сама. Голос у тебя на тон ниже обычного, паузы длиннее, и ты второй раз за разговор сказал «всё в порядке», хотя я не спрашивала. Что-то у вас там стряслось. Свежее, ночное.

— Ника…

— Не лезу, — перебила она спокойно. — Такой у нас договор, я не спрашиваю, ты не врёшь. Работает в обе стороны, между прочим, лучше любой глушилки. Скажу одно, и не как жена, а как фельдшер, у нас на подстанции это правило писали кровью. Не ври тем, кого спасаешь. Даже если правда убьёт их надежду. Пациент должен знать, с чем он дерётся, иначе дерёшься ты один, а он просто лежит рядом. Всё. Лекция окончена, с тебя за неё солёный помидор.

— Привезу банку.

— Две, — сказала она. — И себя. Слышишь? Себя в первую очередь, банки во вторую. Всё, мои пятнадцать минут горят, тут человек в костюме уже смотрит на часы, как на икону. Работай, лекарь.

Гудки. Я посидел с трубкой в руке и выдохнул. Фразу про враньё я почему-то запомнил дословно. Показалось, что она мне ещё пригодится.

— Двуногий.

Фырк сидел на подоконнике неподвижно, столбиком, когда я обернулся, я увидел его глаза. Белые, закаченные, без зрачков, и от этой картины у меня по спине прошёл холод, хотя видел я её сегодня уже дважды.

— Ррык нашёл нитку, — голос бурундука шёл глухо и ровно, не своим обычным тоном. — Толстую. Свежую. Погнали, двуногий, зови своих с циркулем.

К двум часам мой кабинет превратился в пеленгационный пост, единственный такой в Империи, бурундук в трансе посреди карт, Лена с камертоном у окна, Грач над калькой и лекарь без Искры в роли командующего.