Бред.

Шаповалов слушал этот псевдонаучный набор слов и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость профессионала. Лимфатические пути шеи не имеют прямой связи с почками. Это как обвинить порез на пальце в выпадении волос. Он держит меня за идиота.

— Это анатомически невозможно, — спокойно, как на консилиуме, произнес Шаповалов. — Шейные лимфатические узлы дренируются в венозную систему грудной клетки, значительно выше почечных вен. Даже если бы я повредил все лимфатические пути — что я не делал, — это не могло вызвать изолированную острую почечную недостаточность.

— Вы обвиняете мастера Ерасова в некомпетентности?

— Я излагаю базовые анатомические факты из учебника для первого курса.

— Факты, — Белинский откинулся в кресле, его губы тронула едва заметная усмешка. — Интересная штука, факты. Вот факт: пациентка была относительно здорова. Вы ее прооперировали вопреки протоколу. Теперь она на диализе, ее жизнь висит на волоске. Это факт. А ваши… анатомические соображения — это всего лишь теория.

Подстава. Чистой воды, циничная, продуманная подстава. Кто-то — и Шаповалов был почти уверен, что это сам Ерасов, — что-то сделал с Минеевой после выписки. Или назначил неправильное лечение. Или…

— Я требую проведения независимой экспертизы.

— Ваше право, — легко кивнул Белинский. — Кого вы предлагаете в качестве эксперта?

— Целителя Разумовского из Центральной Муромской больницы.

Белинский снял очки, неторопливо протер их белоснежным платком. Жест был театральным, выверенным, дающим ему несколько секунд на обдумывание. Театр одного актера. Он ждал этого. Это было частью его плана.

— Илья Григорьевич Разумовский? — он снова надел очки. — Тот самый?

— Тот самый, который спасает жизни, пока другие пишут доносы.

— Осторожнее со словами, мастер Шаповалов. Обвинение в ложном доносе — серьезная статья Устава.

— А обвинение в нарушении протокола лечения с тяжкими последствиями?

— Тоже серьезная. Но это уже решит трибунал, — холодно парировал Белинский, закрывая последнюю папку. — До проведения независимой экспертизы и заседания трибунала вы остаетесь под стражей. Срок предварительного заключения — две недели с возможностью продления.

Две недели. В каменном мешке Инквизиции. Без права на свидания, без возможности работать. Они хотят меня изолировать. Сломать.

— Мой сын…

— О вашем сыне позаботятся.

Шаповалов медленно поднял голову, посмотрел инспектору прямо в глаза. Испуг и отчаяние уходили. В груди поднималась холодная, спокойная ярость. Та самая, что приходила в операционной, когда счет шел на секунды, а жизнь пациента висела на волоске. Я не сдамся.