Он добавил еще одну линию — жирную, уходящую почти вертикально вверх.

— При худшем сценарии — мутация вируса, повышение контагиозности, срыв карантинных мероприятий — до десяти миллионов. Это четверть населения центральных губерний Империи.

Десять миллионов. Население Швеции. Или Бельгии.

Целая страна, стертая с лица земли невидимым врагом.

Каждый из них — чей-то отец, мать, ребенок, возлюбленный. У каждого своя история, свои мечты, свои несбывшиеся надежды. Но для Громова это были просто цифры на доске.

Статистические единицы.

Он, наверное, и собственную смерть воспримет как конечную точку на графике индивидуальной продолжительности жизни.

— И это оправдывает убийство невинных? — мой голос прозвучал холодно.

Анастасия резко встала. Она обошла стол, каждый ее шаг был выверен, каблучки цокали по каменному полу.

Она остановилась за моей спиной.

— Мы не убийцы, целитель Разумовский! — ее голос взлетел на октаву выше. — Мы реалисты! Мы предлагаем выбор там, где его нет!

Холодные пальцы легли на мое плечо. Даже через одежду я чувствовал их ледяное прикосновение.

— Представьте себе, — я почувствовал ее дыхание на своем ухе. — Человек умирает от рака. Панкреатический рак, четвертая стадия. Метастазы в печени, легких, костях. Морфин уже почти не помогает. Он кричит от боли двадцать часов в сутки. Остальные четыре проводит в наркотическом забытьи.

Ее голос стал тише, интимнее.

— У него осталось три дня. Может, четыре. Дни невыносимой агонии. Дни, когда он будет молить о смерти, проклиная бога за то, что тот не забирает его.

Я знал таких пациентов. Видел их глаза — в них не было ничего человеческого, только первобытная, всепоглощающая боль и отчаянная мольба о конце.

Но это не давало права…

— И вот мы приходим к нему, — продолжила девушка, ее пальцы сжали мое плечо сильнее. — И говорим: у вас есть выбор. Умереть через три дня в агонии, забытым всеми, очередной статистической единицей в отчете. Или умереть завтра, без боли, зная, что ваша смерть спасет тысячи жизней. Что ваше имя войдет в историю как имя героя. Что ваши дети будут учить о вашей жертве в школах.

Она обошла меня и встала напротив. В ее глазах горел фанатичный огонь — такой я видел у сектантов перед актом самосожжения.

— Разве это не гуманно? Разве это не милосердно? Мы даем смысл бессмысленной смерти!

Я резко сбросил ее руку и вскочил. Стул с протестующим скрипом отъехал по каменному полу.

— Это манипуляция, — твердо сказал я. — Вы используете страх смерти и отчаяние умирающих. Вы эксплуатируете их беспомощность.

— О, какие громкие слова! — Анастасия театрально всплеснула руками. — Манипуляция! Эксплуатация! А что вы делаете каждый день, целитель? Разве вы не манипулируете пациентами, убеждая их согласиться на опасную, калечащую операцию? Разве не эксплуатируете их страх смерти, чтобы заставить их следовать вашим предписаниям?