За стеной, в соседней комнате отдыха, находилась связанная и усыпленная Светлана под присмотром двух дюжих санитаров.

Она не помнила ничего, кроме того, что порезала палец. Проблема была локализована, но не решена. Поэтому ради безопасности, решили поступить именно таким образом.

— Ну что ж, — Серебряный подошел к столу, взял в свои тонкие пальцы одну из раций, повертел, словно оценивая незнакомый артефакт. — Операция «Антидот» началась. Или, если хотите более драматичное название — операция «Последняя надежда».

— Не люблю пафос, — ответил я, не поднимая головы от тетради.

— А я люблю. Придает банальности оттенок величия.

Циник. Но сейчас — мой циник. Враг моего врага, и все такое.

Рация на столе затрещала, оживая:

— Штаб, это точка один. Величко. Выдвигаюсь к котельной.

— Точка два на маршруте, — раздался следом напряженный голос Фролова.

— Точка три, еду к башне, — бодро отчитался Муравьев.

Один за другим отметились все. Операция началась.

Я сел за стол, взял карандаш и начал на чистом листе составлять предварительную схему синтеза. Рисовал гексагональные бензольные кольца, соединял их с алхимическими рунами, пытался выстроить логику Снегирева.

Семь компонентов, десятки промежуточных реакций, сотни возможных комбинаций и побочных продуктов.

Фырк спрыгнул с моего плеча и устроился рядом с картой, глядя на нее с подозрением.

— Знаешь, двуногий, у меня все еще плохое предчувствие. Слишком все гладко пока.

— Не каркай.

— Я не каркаю, я предупреждаю. Снегирев не мог оставить такой простой квест. Должен быть подвох.

Должен. Обязательно должен. Я это чувствовал каждой клеткой. Но узнаем мы о нем, только когда столкнемся нос к носу.

Такова жизнь лекаря — идешь вперед вслепую, полагаясь на знания и интуицию, и надеешься, что не наступишь на скрытую мину в виде редкого осложнения или атипичной реакции.

Я сел за массивный стол главврача, превращенным в командный центр операции.

Серебряный расположился у окна — неподвижный как восковая фигура в музее, только глаза живые, сканирующие пространство с методичностью рентгеновского аппарата.

Странное чувство — сидеть в тылу, пока другие лезут в потенциальные ловушки столетней давности. Генерал Разумовский в своем бункере. Ирония судьбы? Или естественная эволюция — от полевого хирурга к администратору?

Нет, это необходимость. Если со мной что-то случится, вся операция провалится. Я — единственный, кто знает полную картину. Единственный, кто понимает и медицинскую, и магическую составляющие. Незаменимый. Как я ненавижу это слово.

Фырк устроился на краю стола.