'Я чувствую, как яд добирается до сердца. Осталось часов двенадцать, не больше. Хочу успеть написать самое главное.

Архитектор жив.

Не знаю его истинного имени. Знаю только — он был одним из руководителей «Проекта Химера». Он не погиб в том пожаре, как все думают. Он сбежал. И он обязательно, рано или поздно, попытается воссоздать свой патоген.

Он одержим безумной идеей «очищения человечества». Искренне считает, что только сильнейшие, генетически и магически одаренные, достойны жить. Что эпидемия — это благо, естественный отбор, ускоренная эволюция.

Он вернется. Может, через год. Может, через сто лет. Но он вернется.

И когда это случится — эта тетрадь будет единственной надеждой.

Спасите мир от моего греха.

Простите меня.

В. С. Снегирев, 21 апреля 1920 года, 23:47'

Ниже — несколько неразборчивых каракулей, похожих на предсмертную агонию. Видимо, он пытался написать еще что-то, но силы покидали его.

Я сидел, оцепенев, уставившись в последнюю страницу тетради. В голове стоял гул, настоящий водоворот мыслей, смешавшихся в хаотичную бурю.

Архитектор. Кто он? Вессель? Или кто-то другой, оставшийся в тени?

И если Снегирев прав, если эта эпидемия — дело рук того самого Архитектора, то он где-то здесь. В Муроме. Наблюдает. Координирует. Наслаждается хаосом. Убивает.

— Двуногий! — Фырк настойчиво дернул меня за рукав халата. — Очнись! У тебя такое лицо, будто ты привидение увидел!

— Хуже, Фырк. Гораздо хуже, — мысленно ответил я, не отрывая взгляда от выцветших чернил. — Мы имеем дело не с природной мутацией вируса, а с целенаправленно созданным биологическим оружием. И тот, кто его создал, вполне может быть еще жив.

— Жив? — Фырк недоверчиво почесал за ухом. — Но прошло же сто лет!

— Маги живут дольше обычных людей. Сильный маг вполне может протянуть и полтора века. А если он нашел способ продлить себе жизнь… Некромантия. Алхимия. Переселение сознания. В этом мире возможно многое. Слишком многое.

В этот самый момент резкий, дребезжащий звонок телефона разорвал тишину тайной комнаты. Я вздрогнул так сильно, что едва не выронил драгоценную тетрадь.

Телефон. Реальность. Я так глубоко погрузился в записи Снегирева, что напрочь забыл о настоящем.

На экране светилось одно слово: «Реанимация».

Сердце ухнуло куда-то вниз, в ледяную пустоту.

Мишка. Что-то случилось с Мишкой.

— Алло?

— Илья Григорьевич! — голос Кашина в трубке был высоким, срывающимся на истерику. — Срочно! Немедленно в реанимацию! С Мишкой беда!

Нет. Нет, нет, нет. Только не сейчас. Не тогда, когда я, кажется, нашел формулу спасения.