— Вы уверены? — в голосе Разумовского на том конце провода звучало глубокое сочувствие.

«Он понимает. Понимает, что я сейчас чувствую».

— Разумовский, — Шаповалов говорил медленно, взвешивая каждое слово, вкладывая в него всю свою боль и всю свою надежду. — Я тебе доверяю.

Доверие. Самое ценное, что может дать один лекарь другому. Не просто «я верю в ваш профессионализм». А «я вверяю вам самое дорогое, что у меня есть — жизнь моего ребенка».

— Полностью. Абсолютно. Ты спас моего сына трижды. Спаси и в четвертый. Вводи лекарство.

— Игорь Степанович…

— Это приказ отца, — отрезал Шаповалов. Закон был на его стороне. Он — законный представитель. Он принимает решения о лечении. Даже если мать против. Особенно если мать в истерике и не может мыслить рационально.

— И просьба коллеги, — добавил он, и его голос смягчился.

Коллега просит коллегу. Лекарь просит лекаря. Делай то, что считаешь правильным. Используй свои знания, свой опыт, свою интуицию. Спаси, если можешь. Если не можешь — хотя бы попытайся.

— Понял. Введу немедленно. Буду держать вас в курсе.

— Разумовский… — Шаповалов замялся. Как сказать? Как выразить словами весь тот ужас, что разрывал его на части? — Если… если что-то пойдет не так…

«Если он умрет. Если антидот убьет его. Если вместо спасения будет агония».

— Все будет хорошо, — твердо сказал Разумовский. — Я не дам ему умереть.

Обещание. Лекарь — лекарю. Это сильнее любой клятвы. «Мы знаем цену обещаний. Знаем, как тяжело их сдержать. И все равно даем. Потому что иначе — никак».

— Спасибо.

Шаповалов отключился.

Все. Решение принято. Кости брошены. Рубикон перейден. Остается только ждать.

И работать. Потому что здесь триста человек, которым тоже нужна помощь.

Которые тоже чьи-то дети.

Он повернулся к каталке, на которой лежал молодой парень с проломленным черепом. Отодвинул свою личную трагедию на второй план, чтобы выполнить свой долг.

* * *

Центральная Муромская больница

Дверь в палату открылась беззвучно.

Петли были смазаны до идеального состояния — одно из негласных требований реанимации, где каждый лишний звук, каждый скрип или лязг может стать последней каплей для умирающего организма.

Но сейчас эта тишина давила сильнее любого грохота.

В руках у меня двадцать миллилитров неизвестности. Светящаяся жидкость в шприце — либо эликсир жизни, либо самый изощренный яд, когда-либо созданный человеком.

И я сейчас введу это шестилетнему ребенку.

Я вошел первым.

За мной, как тени, скользнули Кобрук и Серебряный.

Палата встретила нас организованным хаосом. У кровати Мишки — Кашин и три медсестры. Все в полной боевой готовности: стерильные халаты, двойные перчатки, маски, защитные экраны на лицах, шапочки.