Как хирургическая бригада перед операцией на открытом сердце.

Они понимали важность момента. Это не просто введение лекарства.

Это либо прорыв в медицине, либо убийство ребенка во имя науки.

И каждый из них сейчас становился моим соучастником. Героем или преступником — зависело от результата.

Кашин стоял у мониторов, внешне абсолютно спокойный. Левое веко едва заметно подергивается — признак запредельного стресса.

Хороший лекарь. Опытный, хладнокровный реаниматолог. Спас сотни жизней. И сейчас боится как интерн на своем первом дежурстве. Потому что это была неизведанная территория.

— Илья Григорьевич, — Кашин кивнул мне. Голос ровный, профессиональный, ни единой дрожащей нотки. — Состояние стабильно критическое. Держится исключительно на препаратах и аппаратной поддержке.

Я подошел к кровати.

Мишка. Шесть лет. Он должен был сейчас бегать во дворе, играть в войнушку, собирать конструктор. Вместо этого — он лежал, подключенный к дюжине аппаратов, больше похожий на подопытного киборга, чем на ребенка.

Маленький. Какой же он маленький. Болезнь иссушила его, превратила в маленького, хрупкого птенца, выпавшего из гнезда.

Мониторы над кроватью рисовали картину медицинского апокалипсиса:

ЧСС: 165 уд/мин (норма 70–110)

АД: 75/40 мм. рт.ст (поддерживается лошадиными дозами вазопрессоров)

Сатурация: 84% (на 100% кислороде — его легкие почти не работали)

Температура: 39,2°C (и она продолжала расти, несмотря на жаропонижающие)

Цифры смерти.

Каждый из этих параметров кричал: «Этот организм умирает!»

Его сердце колотилось как загнанное, в отчаянной попытке компенсировать падающее давление. Давление держалось только на допамине и норадреналине — без них оно рухнуло бы за считанные минуты.

Легкие превратились в забитые кровью мешки — аппарат ЭКМО делал за них всю работу. Температура — верный признак массивного, неконтролируемого воспаления, цитокинового шторма. Его собственный организм пожирал сам себя в попытке убить вирус.

Я активировал Сонар. Мне нужно было увидеть истинную картину, а не ее бледное отражение на экране монитора. Вирус… Он был везде. Превращал живую, теплую ткань в свою холодную, кристаллическую колонию.

Картина была хуже, чем я ожидал. Гораздо хуже.

Мониторы врали. Они показывали медленное, постепенное угасание. А я видел агонию. Стремительную и необратимую. У нас не было десяти часов. У нас не было и пяти. Если мы не введем антидот прямо сейчас, Мишка умрет в течение часа.

Я встретился взглядом с Кашиным.

— Готовьтесь. Мы начинаем.

* * *

Операционная Владимирской областной больницы.