Операционная встретила его привычным, успокаивающим порядком. Пациентка на столе — та самая женщина с холециститом. Уже под наркозом, интубирована. Ее живот обработан йодом и блестит в свете ламп, как медный таз. Анестезиолог кивнул — показатели стабильные, можно начинать.

— Скальпель.

Холодная сталь легла в руку как старый, верный друг. Вес привычный, баланс идеальный. Это был его личный скальпель, которым он работал уже пятнадцать лет. Подарок Лены на защиту докторской.

«Теперь ты настоящий хирург», — сказала она тогда, вручая ему бархатную коробочку. Внутри — набор немецких инструментов. Он стоил как ее трехмесячная зарплата. «Откуда деньги?» — спросил он. «Копила», — улыбнулась она. Только потом он узнал, что она продала бабушкины серьги. Единственную семейную драгоценность.

Разрез. По Кохеру — от мечевидного отростка вниз и вправо. Кожа послушно расступилась под острым лезвием, как театральный занавес.

Сколько времени прошло? Пять минут? Десять? Антидот уже в крови Мишки? Циркулирует по его маленьким венам, достигает органов? Его сердце качает эту отравленную — или целебную? — кровь к мозгу, печени, почкам?

— Коагулятор. Кровит справа.

Знакомый запах паленого мяса. Электрокоагуляция останавливает кровотечение, запечатывая мелкие сосуды. Легкий дымок поднимается от раны, вытяжка над столом тут же всасывает его с тихим гулом.

— Расширитель. Аспиратор. Вижу желчный.

Орган предстал перед ним во всем своем воспаленном великолепии. Раздутый как шарик, багровый, с уродливыми зелеными пятнами гноя на поверхности.

Еще час-два, и он бы лопнул. Перитонит, сепсис, смерть.

Как легкие Мишки. Отек, жидкость, невозможность дышать. Но его легкие не вырежешь и не заменишь. Их можно только лечить. Химией, магией, молитвами.

— Зажим на пузырную артерию.

Пережать сосуд. Остановить кровоснабжение. Убить орган, чтобы спасти организм. Медицинский парадокс. Мы убиваем, чтобы спасать. Режем, чтобы лечить. Причиняем боль, чтобы избавить от страдания.

— Осторожнее! Стенка истончена! Может порваться! — голос ассистента вернул его в реальность.

Он полностью сосредоточился на тонкой, почти прозрачной стенке желчного пузыря, на миллиметровых движениях своих пальцев, на блеске хирургической стали.

На мгновение мир сузился до этого маленького, кровавого участка в животе чужой женщины. Не было ни Владимира, ни Мурома, ни телефона в кармане, ни умирающего сына. Была только работа. Только операция. Только здесь и сейчас.

* * *

Центральная Муромская больница

Я повернулся к своей команде. Нужно было взять себя в руки, излучать уверенность. Даже если внутри все кричит от ужаса и бессилия.