УАЗ остановился у контории приказчика — приземистого здания, обшитого бронелистами. Приказчик Терентий, грузный мужик в дорогом суконном кафтане, ждал их на пороге. Его левый висок закрывала полированная латунная пластина, от которой в ухо уходили тонкие медные трубки слухового аппарата. Аппарат хрипел в такт его дыханию.

— Жалуешь, Ловчий, — Терентий сплюнул под колеса УАЗа черную слюну. — Я уж думал, Громовы только по лесам за волками бегать горазды.

— Три сотни серебряных целковых и две бочки очищенной солярки, — Святогор вышел из машины, пропустив колкость мимо ушей. — Плюс патроны мануфактурной закрутки.

— Грабеж! — свистнул приказчик, и его слуховая трубка жалобно пискнула. — Заводские стрельцы за десятку в месяц под пули лезут!

— Ну так пошли стрельцов, — равнодушно пожал плечами Ловчий. — Только они вчера у тебя в четвертом цеху и остались. Срослись со станинами. Или мне сводки врут?

Приказчик переменился в лице. Латунная пластина на его виске мелко задрожала.

— Твоя взяла. Но чтоб к вечеру пар в Четвертом пошел. Нам заказ для княжеской дружины сдавать, а котлы стоят, покрытые синей дрянью. Там мороз такой, что сталь крошится, как сухарь.

Святогор кивнул Марье. — Доставай укладку.

Девчонка вытащила из багажника тяжелый деревянный ящик с инструментами и массивным латунным прожектором. Ручки резали ладони даже сквозь рукавицы, но она упорно волокла ношу за Ловчим.

Огромные гермоворота Четвертого цеха были отлиты из чугуна и густо покрыты обережной вязью. Но сейчас светящиеся руны едва мерцали, утонув в наплывах грязно-серого льда. Из щелей тянуло нестерпимой, гробовой стужей.

— Марья, — Святогор остановился у порога. — Правило первое: к железу голыми руками не прикасаться. Сразу кожу снимешь. Правило второе: держись за моей спиной. Скажу «беги» — бросаешь прожектор и бежишь к УАЗу. Не оборачиваясь. Усекла?

— Усекла, — она покрепче перехватила холодную ручку фонаря.

Они навалились на рычаг ручного привода вдвоем. С душераздирающим скрежетом, ломая сосульки серого льда, чугунная створка поползла внутрь. Они шагнули за порог, и ворота со стоном сошлись, отсекая гул Слобод. Накатило глухое, ватное безмолвие.

Внутри царила вечная ночь. По полу стелился тяжелый, похожий на пролитое молоко туман.

— Заводи, — негромко приказал Святогор.

Марья принялась крутить ручку динамо-машины. Сухой треск заполнил темноту. Нить накала внутри стеклянной колбы неохотно налилась густым оранжевым светом, а затем выплюнула плотный желтый луч, пробивший туман на десяток шагов.

Святогор скользнул взглядом по сторонам. — Смотри под ноги. Лёд здесь не наш. Не талый.