Пожалуй, это был самый счастливый период в истории журнала и его читателей. Всё было здорово, весело и стабильно! Капитан твёрдой рукой вёл корабль между многочисленными рифами, а матросы бесновались на вантах, исключительно, из-за творческих разногласий и по мотивам личного характера. Такое было время, денег на жизнь хватало всем!
Судя по ёрзанью коллег на стульях, главред понял, что текст прочитан и даже уже обсуждён между собой. И сейчас ему скажут…
И ему сказали! Да, роман необычный, интересный, отчётливо слышится стиль братьев Стругацких. Язык стилизован под «детский», но это оправдано, главный герой подросток и изложение ведётся от его имени. В общем надо печатать, читателям, точно, понравится. Но вот цензор…
— Друзья мои, — внимательно выслушав коллег, подвёл итог совещания Никульковский. — Я очень рад, что в данном случае наши мнения полностью совпали. Отдел прозы, берите рукопись на литредактирование. В ближайшем, январском, номере для затравки напечатаем пять-шесть глав. А цензора… я беру на себя. Заодно и с автором встречусь, поговорю с этим литературным дарованием. Я вам больше скажу, коллеги, в романе не только главный герой подросток, но и сам автор. Знаете, сколько ему лет? Четырнадцать! Восьмиклассник!
Немая сцена. Скрип стула, на котором ёрзал Китайник, оборвался, будто кто‑то выключил звук. Все смотрели на Никульковского так, словно он только что объявил, что собирается на первой странице напечатать стихи Бродского.
Усмирение цензора Смирнова
Обком и цензура
Сциллой и Харибдой всех главных редакторов журнала «Новосибирские Огни» советского периода всегда являлись взаимоотношения с двумя могущественными и весьма опасными государственными институтами — обкомом КПСС в лице его отдела пропаганды и агитации, и обллитом в лице управления по охране государственных тайн в печати при Новосибирском облисполкоме.
И эти две силы не просто давили — они ещё и ревниво следили друг за другом, готовые в любой момент донести наверх, если соперник даст слабину. Для главредов это означало: даже если ты уговорил обком, цензура могла ударить в спину, и наоборот. А иногда и вместе. И тогда уже не спасали ни стаж, ни благодарности, ни «заслуги перед литературой».
В те годы обком вмешивался в работу редакции регулярно и совершенно бесцеремонно. А чуть что не так, а такое бывало, принимал постановление Бюро, типа:
«Редакция отстаёт от жизни, не фокусируется на темах героического труда, советской действительности и воспитании лучших качеств советского человека. В журнале появляются произведения, искажающие советскую реальность, а в писательской среде царит мелкобуржуазная нетерпимость к критике, безыдейность и аполитичность».