Я обернулся на бегу. Серая молния догоняла меня.

— Арчи⁈

— Я с тобой, — выдохнул кот, поравнявшись. — Ты без меня там пропадёшь.

— Там опасно!

— А здесь, думаешь, безопасно? Ты оберег забрал! — фыркнул он, не сбавляя темпа. — Бежим давай. Время не ждёт.

Мы вылетели на пустошь. Усадьба стояла на холме — чёрная, огромная, с пустыми глазницами окон, в которых не горело ни огонька. Луна, выглянувшая из-за туч, на мгновение осветила облупившиеся колонны, покосившийся фронтон, разбитую черепицу крыши.

— Тишина какая, — прошептал Арчи, прижимая уши. — Даже тени не воют.

Я прислушался. Действительно, вой, который преследовал нас всю дорогу, стих. Абсолютная, мёртвая тишина стояла вокруг — ни ветра, ни шороха листьев, ни скрипа деревьев. Будто само место затаило дыхание.

— Идём, — сказал я и шагнул к парадному входу.

Двери были распахнуты. Одна створка висела на одной петле, другая валялась на полу, расколотая пополам. Внутри зияла чернота, в которую не проникал даже лунный свет.

Я включил фонарик на телефоне. Белый луч выхватил из темноты остатки былой роскоши: огромную люстру под потолком, всю в паутине; широкую лестницу с истлевшей ковровой дорожкой; облупившиеся фрески на стенах, на которых угадывались сцены охоты и пиров. Всё было покрыто толстым слоем пыли, будто время здесь остановилось сто лет назад.

— Жутковато, — тихо сказал Арчи, ступая по паркету, который противно скрипел под его лапами. — Как в склепе.

Мы прошли вглубь. Гостиная с остатками мебели — диваны с вылезшими пружинами, стол на трёх ножках, подпирающий стену, шкаф с разбитыми стёклами, внутри которого угадывались какие-то тряпки. Зеркало в тяжёлой раме, такое пыльное, что в нём ничего не отражалось.

Я остановился, вглядываясь в черноту коридоров, уходящих в разные стороны.

— Здесь никого нет, — тихо произнес кот.

— Думаю, они ниже, — произнес я, вспоминая слова Рудольфовны, которая когда-то говорила о том, что врата находятся под усадьбой.

— Подвал? — предположил Арчи.

Я кивнул.

Мы двинулись дальше, в поисках лестницы. Прошли анфиладу комнат, где когда-то, наверное, кипела жизнь — а теперь только пыль, паутина и запах тлена. В одной из комнат на полу валялась детская коляска, ржавая, перевёрнутая. В другой — разбитое пианино, с которого свисали оборванные струны, похожие на волосы великана.

Наконец, в конце длинного коридора, я заметил дверь. Небольшую, окованную почерневшим железом, приоткрытую ровно настолько, чтобы в щель мог пролезть человек.

— Туда, — кивнул я.

Мы подошли ближе. За дверью начиналась лестница. Узкая, каменная, уходящая куда-то вниз, в непроглядную черноту. Ступени заросли мхом и какой-то склизкой плесенью, от которой пахло болотом.