Как и учила матушка, Марина часто брала с собой на улицу маленьких детей, чтобы организм учился бороться с болезнью. Как учили старухи: худшее, что можно сделать с ребенком, — беречь его от всего подряд.

— Ниса? — Марина обернулась. Ребенка нигде не было.

В любой другой ситуации Марина бы засмеялась и побежала за ребенком, любившим прятаться среди белья. Но дул ветер. Он листьями качал настиранные простыни и пододеяльники. И среди них не оказалось ни родного силуэта, ни такого знакомого смеха.

И потому сердце матери пропустило удар. Затем второй, третий и, казалось, весь воздух разом вышибло из легких. Еще прежде, чем что-то увидеть, Марина поняла, что ничего хорошего не происходит. Что-то ледяное и холодное схватило её за горло и, прижимая, гулко закаркало над ухом. Оно смеялось. Гоготало в голос.

— Ниса! — кричала Марина, озираясь по сторонам. — Ниса!

А в ответ ей только гогот. Мокрый, заливающийся в уши, стекающий вонючей, липкой жижей по шее под одежду.

Марина, совсем как утопающий, сдирала руками белье, внезапно облепившее её со всех сторон. Невидимыми гнилостными ладонями оно пыталось удержать её на месте. Путалось в ногах, затягивало петли на руках, оставляя на коже алые ссадины в форме узловатых длинных пальцев.

Марина вырвалась из плена и, падая на сырую землю, увидела, как маленькая Ниса в своем смешном голубом платьице копается в дальнем углу заснувшего на зиму сада. Как она остервенело, по-звериному, роется в земле. Сбивая кожу в кровь, срывая с пальчиков миниатюрные ноготки, она все глубже и глубже погружает руки в почву.

Марина даже не чувствовала боли от падения. Она все смотрела и смотрела, как её малышка зачерпывает громадные куски земли и с жадностью слизывает их с ладоней. Жует и проглатывает.

Марина даже не помнила, как она закричала. Все, что смог осознать её обожженный разум, — то, как медленно повернулась Ниса и как широко, почти до самых ушей, растянулась её совсем нечеловеческая улыбка.

* * *

— Мамочка, мне так жарко, — маленькая девочка с силой, которой не могли похвастаться многие мужчины, отпихивала в сторону Марину, когда та пыталась укрыть ребенка одеялом. — Мне очень жарко!

В комнате на втором этаже уже давно не горели свечи. Было нараспашку открыто окно, а Налаил перекрыл вентиль, по которому шло тепло от бойлера. В комнате, среди разбросанных игрушек, разорванной одежды и покосившегося шкафа, на почти разломанной кровати лежал ребенок. Бледнее простыней, среди которых, под следами испражнений и гноя, еще виднелись белые пятна первозданной ткани.