Глава 1
Глава 1
(Интерлюдия)
Утро на Сенной начиналось по заведенному порядку: гвалтом, руганью и торгом, где правда стоила меньше листа гнилой капусты, зато ценилась луженая глотка и предельная наглость.
Степан Пыжов, жирный, как откормленный боров, восседал на своем законном месте — у входа в обжорный ряд. Перед ним на ящиках лежала гора поношенного барахла: шинели, сюртуки, фуражки, сапоги. Все ворованное, перекупленное за бесценок у отчаявшихся голодранцев.
А сейчас перед ним стоял очередной такой — худой, в потертом пальто, с дрожащими с перепоя руками. Протягивал шинель.
— Гляньте, Степан Иваныч… Сукно добротное. Солдатское, почти новое…
Пыжов брезгливо ткнул пальцем в подкладку.
— Добротное? — гаркнул он так, что выпивоха вздрогнул. — Да она вся в моли! Гнилая! Да я тебе за эту рвань медного гроша не дам!
Из толпы высунулся Гришка-Фонарь — вертлявый, юркий, с крысиной мордочкой. Подыграл хозяину:
— Да-да! Дрянь сукно! Гнилое! Я сам такие на свалке видел!
Пропойца побледнел, но сдержался:
— Степан Иваныч, да я ж три рубля всего и прошу-то…
— Три⁈ — Пыжов расхохотался, и жирные щеки его затряслись. — Целковый. И то из милости.
— Но…
— Проваливай! Не нравится — иди к другим!
Интеллигентик понуро взял шинель и поплелся прочь. Пыжов облизал губы, довольный. Еще пять минут, и голодранец вернется, согласится на названную цену. Нутро-то просит…
Так всегда бывало.
Чуть в стороне Матрена, необъятная баба с сизым носом и синими венами на шее, разливала по мискам серую жижу из черного горшка.
— Копейка — миска! — орала она хриплым голосом. — Горячая, жирная!
Пьяница, шатаясь, протянул семишник. Матрена плеснула ему половник, и мужик принялся хлебать, давясь и кашляя.
Сенная жила. Обманывала. Воровала. Жрала сама себя.
И вдруг…
Из толпы выскочили фигуры. Юркие, быстрые, с лицами, замотанными грязными тряпками по самые глаза. Человек пять, может, семь — не разобрать в сутолоке.
Они просто появились, будто из ниоткуда — и подбросили в воздух пригоршни чего-то серо-бурого.
Порошок взметнулся облаком, повис над рядами. Ветер подхватил его, понес над головами.
Пыжов раскрыл рот, чтобы гаркнуть:
— Эй вы! Какого…
И вдохнул.
Мгновенный спазм. Будто раскаленные иглы вонзились в горло, в нос, в легкие. Глаза взорвались болью, слезы хлынули потоком. Пыжов согнулся пополам, кашляя так, что едва не вырвало.
Гришка-Фонарь завопил, хватаясь за лицо:
— Ослеп! Я ослеп! Горю!
Толпа дернулась, как потревоженный улей. Кто-то чихнул. Потом еще кто-то. Через секунду площадь превратилась в канонаду чихов и воплей.
— Пожар!