Они не предали. Даже когда Штырь мутил воду, остались.
«Своих не бросают», — прошептал я.
Это не просто красивые слова. Это единственный закон, который работает и позволяет выжить. Когда есть на кого опереться! В армейке видел много таких, приютских — ни дома, ни семьи, а приют им — дом родной. И прекрасно представлял, какой катастрофой для этих них будет потерять даже эту зыбкую родственную связь…
Решение было принято. План менялся на ходу, становясь безумным, наглым.
— Значит, паспорта… — прошептал я, чувствуя, как внутри закипает злая, веселая решимость. — Ну что ж, господин директор. Если вы украли наши деньги, придется нам забрать у вас кое-что другое.
Я двинулся на улицу.
Голоса Петровны и Любочки остались наверху, но их приговор продолжал звучать в ушах: «На улицу. В Неву головой. Не жильцы».
Ну уж нет. Хрен вам, а не Нева.
Я сбежал вниз, к выходу. Закрыв дверь, сплюнул в грязь под ногами и решительно шагнул вперед.
Колесо закрутилось.
Глава 7
Глава 7
Я шагал по ночному Петербургу, стараясь держаться густых теней. Слова, услышанные через печную трубу, буквально жгли мозг. Не сегодня завтра «желтый дом» пойдет на дно, как дырявая баржа, утянув за собой сотню пацанов и девчонок.
Старшие еще побарахтаются. Им по тринадцать–пятнадцать лет, зубы уже прорезались. А вот мелюзга… Шести–семилетки с огромными, вечно голодными и испуганными глазами. Их ждет «Приют на Выборгской». В городе, как я слышал, это место называли просто и страшно — «приют ангелов». Очень уж часто выходят оттуда прямо на погост! А девочки? Либо в прислугу, либо на панель.
Скулы сводило от злости. Мирон, долбоящер, тварь картежная, спустил их жизни в сточную канаву. А я? Что я могу тут поделать?
«Двадцать шесть рублей, — подсчитал я в уме, сворачивая в проходной двор. — Наш общак. Для одного — капитал. Для сотни рыл — пшик да маленько».
Доходный дом на Воронежской встретил меня черным зевом подворотни. Скользнув внутрь, я привычно проверил, не смотрит ли кто. Чисто.
Осторожно, стараясь не шуметь, поднялся по лестнице, ступая на края ступеней, чтобы не скрипели. Четвертый этаж. Пятый.
Остановившись на площадке перед выходом на чердак, я невольно прислушался. Инстинкт самосохранения вдруг начал орать, да еще и благим матом. Что-то было не так.
Тишина. Обычно за этой дверью слышалось сонное сопение Сивого или тихая возня. Но сейчас оттуда долетал приглушенный гул голосов.
— … да ты не юли, гнида! — рявкнул кто-то властным и злым голосом.
И следом послышалось торопливое, срывающееся на визг бормотание:
— Не знаю я! Ей-богу, не знаю! Пришлый все прятал!