Кремень? Да твою ж мать… Не думал, что он может разговаривать таким униженным тоном!

Я вжался в стену, стараясь не дышать. Ноздри уловили новый запах, перебивший пыль чердака. Тягучий, сладковатый дымок хорошего табака. Папиросы.

Итак, у нас там чужие. Взрослые. Уверенные в себе. Ведут себя по-хозяйски. И это точно не дворник и не домовладелец — у них разговор был бы коротким.

За дверью тяжелые сапоги грохнули по настилу. Кто-то ходил там, не таясь, по-хозяйски.

Рука сама скользнула в карман, пальцы легли в свинцовые кольца кастета. Холод металла немного остудил горячую волну в груди.

Там меня ждут. И, судя по голосу Кремня, разговор будет не самым приятным, явно не на чай с баранками позовут.

Медленно, не отрывая взгляда от двери чердака, я начал пятиться. Здесь оставаться и слушать не вариант, укрыться негде. Значит, пойдем на крышу.

Я скользнул на этаж ниже. В конце коридора темнело окно, выходящее во двор-колодец.

Стилет вынырнул из рукава. Острое жало вошло в щель, поддевая металл. Надавил. Старая краска хрустнула, как сухая корка. Рама поддалась со стоном, который мне показался громом небесным.

Я выглянул в окно, осмотревшись, там был карниз, да и за что схватиться имелось. Запрыгнув на подоконник, аккуратно вылез наружу.

Ветер с Финского залива тут же ударил в лицо мокрой, ледяной пощечиной. Под ногами разверзлась черная, вонючая бездна. Карниз был узким, скользким от мха и голубиного помета.

Вжавшись в стену так, что пуговицы впились в штукатурку, я двинулся к водосточной трубе. Ржавая жестянка вибрировала и гудела.

«Ну, держись, гнилушка», — мысленно пробормотал я, обхватывая холодный металл.

Подъем дался тяжело. Мышцы, не привыкшие к такой акробатике, забили тревогу, пальцы деревенели. Но злость гнала вверх лучше любого кнута. Я перевалился через край крыши, распластавшись на мокром, гремящем железе кровли.

Подобрался к слуховому окну чердака. Вгляделся, стекло было мутным, засиженным мухами, но давало отличный обзор.

Внутри горело два свечных огарка, тусклым светом выхватывая из темноты центр «сцены».

Посреди нашего убежища, на единственном целом ящике, вальяжно восседал какой-то тип.

Раньше я его не встречал, но масть угадал с первого взгляда.

Молодой, лет двадцати пяти, но в каждом движении сквозила вальяжная уверенность. Одет хорошо, с иголочки, хотя в полутьме трудно было рассмотреть подробности. В руках он вертел трость с массивным серебряным набалдашником — похоже, тяжелым, явно залитым свинцом для веса.

Перед ним на коленях стоял Кремень.

Атаман был жалок. Лицо разбито — из носа тянулась темная сопля крови, губа рассечена. Но самое главное — его глаза. В них плескался такой липкий, мелкий, собачий страх, такая готовность лизать сапог, лишь бы не били, что мне тут же стало противно.