— Может, обойдется? Может, выкупит кто? — всхлипнула Любочка, звякнув горлышком бутылки о край стакана.

— Кто выкупит, дура? — зло хохотнула Петровна. — Кому нужны эти стены гнилые с клопами в придачу? Там долгов столько, что и здания не хватит расплатиться. Кредиторы, чай, не сиротки, они свое зубами вырвут.

Послышался судорожный глоток, потом тяжелый выдох.

— Нас-то, старых, теперь пинком под зад, — с горечью проскрипела старуха. — Без жалования. Иди, Петровна, на паперть, коли милостыню подадут. Или в богадельню помирать. Вот она, благодарность господская…

— А детки-то? — Голос Любочки дрогнул, сорвавшись на шепот. — Куда ж их, Петровна? Зима ведь скоро…

Повисла пауза.

— Куда-куда… — жестко, как приговор, отрезала кастелянша. — На улицу. Завтра с утра комиссия приедет из управы, опись составит, печать сургучную на двери повесит.

— Господи…

— Младших, может, и пристроят, — рассудила безжалостно старуха. — В воспитательный дом государев свезут. Там мор такой, говорят, от тифа да скарлатины, что места всегда есть — одних выносят, других затаскивают. Авось кто и выживет.

— А старшие?

— За ворота, — припечатала Петровна. — Паспортов им не дадут, денег нет, чтоб выправить. Кому они нужны, оборвыши безродные? В ремесленные училища без бумаги не берут. Значит, один путь — на большую дорогу. Пусть идут воруют. Или в Неву головой, коли смелости хватит. Все одно не жильцы.

Снова звякнуло.

— Давай, Люба. Не реви. Пей. За упокой дома нашего. И за души их неприкаянные.

Я отшатнулся от трубы.

В ушах звенело.

Сплетни сплетнями, бабьи причитания можно делить на десять, но суть одна, и она страшная.

Утром придут, повесят замок на двери, и приют перестанет существовать.

Я прижался спиной к холодной балке, глядя в темноту чердака.

Спица, Васян, Грачик… Без документов, без копейки за душой. Работы не найти, а с той, которая есть, погонят — ни прокормиться, ни жилья снять. Это волчий билет в один конец — на каторгу или на кладбище.

Город сожрет их. Пережует и выплюнет, как выплевывает тысячи таких же беспризорников каждый год. Васян со своей силой сгинет в портовых драках, Спица сопьется или попадет под нож в подворотне, Грачик… этот сломается первым.

В голове, как червяк, шевельнулся голос разума — холодный, расчетливый, гнилой: «У тебя свои проблемы. Зачем тебе этот балласт? Ты им ничего не должен. Ты сделал все, что мог. Спасай свою шкуру».

Я закрыл глаза.

И тут же перед мысленным взором всплыло лицо Спицы — перекошенное страхом, но решительное, когда он отвлекал Жигу, давая мне время. Вспомнил тяжелую руку Васяна, протягивающего мне кусок хлеба, когда я сам подыхал с голоду. Вспомнил Грачика, который трясся от ужаса, когда Варю спасали, не сбежал, не бросил.