Козырь помрачнел. Упоминание о Пришлом не добавило настроения. Этот мелкий бес не просто ограбил барыгу — он не явился, не отдал, как велено было, ключи и, по сути, плюнул в лицо.

— Слышно, не слышно… — процедил он и кивнул сидевшему у двери. — Зови Черепа. Он на улице курит.

Через минуту портьера откинулась, и в кабинет шагнул человек, от одного вида которого Пыжов вжался в стул.

Череп.

Высокий, но сильно сгорбленный, нездорового вида, он производил отталкивающее впечатление. Голова его была выбрита наголо. Через все лицо, от виска до подбородка, пересекая пустую глазницу и искривляя рот, шел багровый, бугристый шрам. Взгляд единственного уцелевшего глаза, тяжелый и пустой, как дуло револьвера, безразлично скользнул по маклаку и повернулся к нахмуренному Козырю.

— Ну? — не повышая голоса, спросил пахан. — Нашел нору Пришлого?

Череп медленно качнул головой.

— Пусто, Иван Дмитрич. Как сквозь землю провалились. В Вяземской лавре их нет — всех перетряс. У ночлежников на Обводном спрашивал — не видели. По подвалам Лиговки прошлись — чисто. На Сенном — ни о нем не знают, ни о шкетах евойных.

Он помолчал и добавил глухим, скрипучим голосом:

— Шпана так не живет. Чтобы ни слуху ни духу. У них, видать, нора хитрая. Или крыша есть, о которой мы не ведаем.

Пыжов разочарованно вздохнул, теребя пуговицу. Надежда на быструю расправу таяла.

Козырь брезгливо покосился на маклака, но промолчал. Сдался ему этот Пыжов со своими крокодиловыми слезами! Барыга — он барыга и есть: сегодня его обнесли, завтра он сам кого обвесит и наварится. А вотключи …

Воспоминание о ключах царапнуло память. Паскуда Кремень клялся и божился, что у этого Пришлого на кармане вездеходы от глуховских замков. А это уже не мешок свинца и не гнилая колбаса. Это, считай, ключи от половины лабазов и чердаков. Такой фарт упускать — грех непростительный. Да и перед людьми неудобно: какой-то залетный шкет, без году неделя на Лиговке, в суп посмел плюнуть, не проявил уважение, когда дали возможность.

Поэтому-то, когда Козырь перевел взгляд на Черепа, в глазах пахана блистал лед.

— Ты мне тут сказки не рассказывай, Череп, — произнес он тихо, но так, что звенья золотой цепи на столе, казалось, звякнули от напряжения. — Нетути, не видели… Вы что, институтки в пансионе? Третий день вола водите!

— Иван Дмитрич, так ведь он неместный… — попытался было оправдаться Череп, нервно дернув щекой, отчего шрам исказился.

— Заткнись! — рявкнул Козырь, и быки у двери подобрались. — Я тебя к себе взял зачем? Чтоб ты мне сказки на ночь сказывал? У тебя вся Лиговка под каблуком, каждая шавка подзаборная тебе в рот смотрит, а ты одного босяка-шпаненка из-под земли достать не можешь? Грош цена такой ищейке!