Сердце кольнуло. Господи, как мне это знакомо до дурноты. Я снова подумал о Дашке, моей дочери. Каково было ей, после того как меня не стало рядом?
Она, конечно, сильная. Она выдержит. Но это служило слабым утешением.
Я очнулся.
Тем временем верёвки опустили гроб на еловый лапник, сложенный на дне могилы.
Люди подходили к краю и бросали вниз комки слипшейся грязи.
Небольшой армейский оркестр заиграл «Интернационал». Тут принято хоронить бойцов — а Юхтин сражался как настоящий боец — под звуки этой музыки.
Сейчас она звучала как-то особенно торжественно.
Мы хотели поставить пирамидку со звёздочкой — удалось даже раздобыть совсем свежую карточку Юхтина, по моему приказу он недавно сфотографировался для удостоверения. Однако родители настояли на деревянном кресте.
К ним прислушались, никто не стал спорить — даже принимавший участие в похоронах товарищ Малышев из горкома, пусть ему явно пришлась не по душе воля родителей.
Милиционеры достали оружие из кобур, грянул нестройный залп. Мы попрощались с нашим товарищем раз и навсегда. И уходили с кладбища с горьким осознанием этого факта.
Похороны происходили в первой половине дня, потом были назначены поминки в тёплой избе Юхтиных.
Но я не успел на них побывать.
Примчался взбудораженный вестовой из отделения. Хватило одно взгляда, чтобы по его виду понять — произошло нечто ужасно неприятное.
— Товарищ Быстров, — он запыхался, ему с трудом удавалось говорить, — у нас происшествие.
— Что случилось? — похолодев, спросил я.
— Арестованный Семёнов сбежал.
Глава 10
Я не приехал, а прилетел на разбор «полётов». Внутри всё кипело и клокотало. Я был просто вне себя от злости и явственно представлял, как откручу башку виновнику.
После всего того, что произошло, тех усилий и жертв, так бездарно профукать всё, когда мы уже практически всё раскрыли. Я не сомневался, что смог бы дожать Семёнова, будь у меня ещё хоть чуть-чуть времени.
А тут как гром среди ясного неба — побег, который разом ставил крест на многих планах и начинаниях.
Так что моя злость, как водится, была вполне мотивирована.
Первым делом мне представили проштрафившегося: медлительного увальня с пухлым детским лицом. Под его левым глазом наливалось сливой «украшение» в виде совсем свежего «фингала».
Милиционер переминался с ноги на ногу, стараясь не смотреть на меня. Радовало лишь одно: товарищ явно раскаивался. Только мне от этого не слаще.
Меня аж трясло от желания свернуть ему толстую шею. И только воля, и усилия над собой помогали удержать в узде инстинкты, но они всё равно вырывались на свободу, как бы я не гасил эти вспышки.