Город стал рушиться. Беззвучно падали стены, проваливались крыши, осыпались башни. Стая птиц, взлетевшая над лесом, вдруг вспыхнула — и исчезла. Музыка стала ещё печальнее и тише.

— Когда мы поняли, что с нами сделают — мы изменились. Мы совершили непредсказуемое. Уничтожили большую часть животного мира, перекроили биосферу, сбросили одежду и стали убивать друг друга и чужаков. На это месяца хватило.

— Вы лишили нападавших своих смыслов.

— Да. Их и себя. Иначе было невозможно.

Девушка протянула руку и сжала мою ладонь. Спросила:

— Ты знаешь, что ты изменился?

Я осмотрел себя. Комбинезон, плащ… даже рипер на поясе.

— Не здесь. В реальности. Ты стал куда больше… и страшнее. Только очень худой. Ты пытаешься есть траву и землю.

— Это изменение второго Призыва, — сказал я озабоченно. — Моё тело переходит в крайне эффективную боевую форму… но ему нужна органика для перестройки.

— Понимаю. Мы никогда не встречали такого Изменённого. Стражи и коменданты не способны контактировать с Миром.

— Вы так это зовёте? Свою глобальную волновую сеть? Красиво.

Девушка пожала плечами.

— Да. Здесь мы можем быть собой. Вспоминать прошлое и себя, какими мы были. Не смотреть наружу, туда, где мы другие. Потом становится тяжело, но отказаться так трудно… Сейчас тебе придётся вернуться. Я не смогу оставить твой разум в Мире, он только наш.

— Ясно, — сказал я. — Кстати, вам не обязательно было менять свой облик. Вы и так красивы… с человеческой точки зрения.

— Спасибо, — девушка улыбнулась. — Такой милый комплимент тысячелетней старухе, мальчик… Ты ведь хочешь задать вопросы?

— Да я почти всё узнал и понял, — ответил я. — Разве что один.

— А я только на один и отвечу, время уходит. Хочешь спросить, почему мы убиваем своих детей?

— Нет, — сказал я. — Неинтересно. Взрослые всегда стараются убить своих детей, так или иначе. А дети — взрослых. Это вроде закона природы, только обычно не так явно и кроваво. Вы свели себя с ума, чтобы не стать добычей, а мне неинтересна логика больного разума.

Во взгляде лавли (хотя мне не хотелось её так называть) появилась искорка интереса.

— Тогда что ты спросишь? Какие смыслы мы утаили от вас тысячу лет назад? Какие скармливаем теперь?

Я покачал головой. Музыка угасала, близилась к финалу. Я помнил, что они очень не любили оборванные мелодии. Значит — успею.

— Хм, — она рассмеялась. Приложила палец к губам, очень человеческим жестом изображая раздумье. — Тогда… как вернуть нас в норму? Как заполучить в союзники? Как уцелеть и спасти товарищей?

— Нет, — ответил я. — У меня один вопрос. Ты простишь меня за то, что я сейчас с тобой сделаю?