Я подумал, что простые люди намного спокойнее относятся с мезоамериканцам, чем прогрессивная элита. Тут краем глаза я поймал движение, но повернувшись, не нашел никого поблизости.
— Беги уже, — велел я, глядя на счастливую девушку, которая на мгновенье напомнила мне Маришку.
Она понеслась прочь, подхватив подол сарафана и мелькая подошвами кроссовок.
Я же пошел к стоящей поодаль от терема баньке, из трубы которой вился дымок. Тропинка к ней была выложена речными камешками. У двери ожидал паренек в белой рубахе, завидев меня, он приосанился и, спохватившись, поклонился:
— Здравы будьте, княжич. Я вам баню справил и готов вас веничком отходить.
— Э-э не-е-ет, — протянул я, вспомнив, как меня попарил водяной в банях Шереметьевых. — Я ополоснусь и только. Париться сегодня не стану.
— Уверены? — с надеждой спросил мальчонка, глядя через мое плечо на работников, что устанавливали сцену у пляжа.
— Ступай, я тут сам справлюсь.
Просить дважды не пришлось, и я остался один. Оглянулся на темную стену леса, раскинувшегося на другом берегу. В свете заходящего солнца он казался мрачным и загадочным.
Рядом со мной в траве застрекотали кузнечики. Неподалеку принялась отсчитывать чьи-то года одинокая кукушка. Я подумал, что мне и тут уютно, как дома.
Толкнув дверь, я оказался в просторном предбаннике. Здесь было темно, пахло можжевельником и полынью. Я сгрузил чистое белье на лавку, разделся, бросил одежду в плетеную корзину в углу. Взял со стола кувшин и отпил студеного хлебного кваса. Потом утер губы и вошел в парилку. Внутри покачивался горячий сухой воздух. Я плеснул ковш воды на раскаленные камни и отошел подальше, чтобы не оказаться в клубах обжигающего пара.
Затем лег на лавку, на спину и прикрыл глаза. Лишь падающие капли воды разбавляли тишину. Я подумал, что быть может сегодня последний день, когда я мог насладиться спокойствием перед Русальей неделей.
— И вновь продолжается бой! — напел я едва слышно и улыбнулся.
Затем поднялся, смочил мочалку и натер ароматным травяным мылом. Я долго соскребал с себя грязь прошедших дней, и казалось, что с каждым разом, как я смывал с кожи пену — мне становилось все легче.
Хотелось смыть с себя даже воспоминания о том, что произошло на днях. И дело не в том, что меня мучала совесть — я бы сделал все то же самое, если бы вернулся назад во времени. Мне пришлось защищать то, что я считал своим — людей, которые мне дороги. И плевать, что эти самые люди вполне могут считать меня посторонним.
Кожа уже скрипела, когда я, наконец, окатил себя прохладной водой из кадки и отфыркиваясь вышел в предбанник. И остолбенел…