— Мне довелось видеть орду, которая смела этих славных людей. Они стояли на пути у монстров, собственными телами прикрыли подданных Империи от смерти. Таких же, как вы!
Я встал с кресла, прошелся до края сцены.
— И мы запретим парню помнить свою семью? Притворимся, что их никогда не было?
Народ замолчал, переглядываясь. И я решил поднажать:
— А завтра погибнет один из Морозовых, и после этого вы забудете мою фамилию? Я стану для вас частью другой семьи?
— Ну, вы — это другое дело, — нервно усмехнулся мужчина и быстро сунул микрофон кому-то за спиной.
— Я не выше других подданных нашей Империи, — возразил я. — И закон един. Именно потому я оказался накануне в остроге. У дознавателей и антимагов были ко мне вопросы, и я даже не пытался возражать.
— Вы выбрали покорность? — цепко уточнила новая журналистка с копной кудрявых волос.
— Закон предполагает равенство всех перед ним. И я буду соблюдать порядок наравне с каждым другим подданным Империи. Если я стану зачинщиком бунта, то предам все, во что верю.
— А во что вы верите? — тут же спросила девушка и сжала микрофон, боясь, что его вырвут из ее пальцев.
Я посмотрел прямо в глаза вопрошающей и твердо ответил:
— В справедливость!
И только я знал, что имею в виду. И что сейчас я говорю о высшей справедливости. Я верил в союз ведьмаков и нечисти, который был обязан заключить, чтобы удержать этот мир от дальнейшего падения.
Экран позади меня наверняка показывал мое лицо крупным планом. Быть может в моих глазах отразилось что-то правильное, а может речь моя была убедительной, но народ сначала неуверенно, а потом все более дружно принялся скандировать мое имя.
— Спасибо, что позволяете мне быть собой! — продолжил я, подняв вверх руки. — Вы те, ради кого я готов пойти на многое. Вы тоже часть моего мира. Наравне с семьей, которую я ценю…
Толпа на долю секунды затихла, а затем взорвалась овациями. И я невольно вспомнил, про обещанные Виктором помидоры. Хоть для них время еще не пришло — мне все же стоило быть осторожнее.
— Михаил, скажите, что вы думаете о кандидате в Верховные жрецы? — сквозь шум прорвался голос высокого парня в слишком тесном костюме. Казалось, одежда была на пару размеров меньше положенного и при неловком движении швы рисковали разойтись. Однако журналист ощущал себя свободно. Он пробежался пальцами по блестящим от геля волосам, уложенным в высокую прическу, а потом поправил на шее узел яркого-голубого галстука. Мне подумалось, что если бы рядом оказался пират, то посадил бы этого парня себе на плечо, вместо попугая.