— Мне кажется, вы делаете меня слишком старой, — заявила она.

Я не спешил с ней спорить. Ещё на прошлом сеансе она говорила, что не потерпит лжи на холсте. И что она не хочет видеть результат до окончания работы.

Тут дело явно в чём-то другом. Я отложил кисть.

— Маргарита Семёновна, вы явно чем-то расстроены, — сказал я. — Расскажите, что случилось.

Она собиралась возразить, но потом всё-таки передумала.

— Заметно, да? — она вздохнула. — Театр закрывают, Артём. На реконструкцию, на несколько лет. А в моём возрасте «несколько лет» — это звучит как «навсегда». Я в этом театре протанцевала тридцать лет. Каждая доска сцены меня помнит. И вот теперь его перестроят, и это будет уже другое здание. От меня уходит ещё один кусок прошлого, а я даже попрощаться толком не могу.

Она замолчала. Утешать её словами было бессмысленно, слова она и сама знала лучше меня, всё-таки полвека провела в искусстве.

Но кое-что сделать я мог.

— Маргарита Семёновна, — сказал я. — Давайте сегодня не будем работать над лицом. Я хочу добавить кое-что на задний план.

— Что именно? — спросила она.

— Театр, — улыбнулся я. — Не буквально здание, а намёки. Кулисы, освещение. Пусть театр останется в картине навсегда. Даже если здание закроют и перестроят, здесь он будет прежним. Вашим.

Маргарита Семёновна замолчала. Смотрела на меня, не говоря ни слова, пару минут точно.

— Делайте, — наконец, кивнула она.

Я работал, а она сидела неподвижно, глядя куда-то в окно. Наверное, туда, где были её сцена, её залы и её аплодисменты.

И в какой-то момент я поймал то самое выражение её лица, которое искал. Лицо человека, у которого можно отнять здание, но нельзя отнять сцену.

Я быстро сделал несколько набросков на полях. Теперь я точно знал, каким в итоге будет портрет.

* * *

Вечером мы с Вениамином Марковичем выбрались на объект. Здание я до этого видел только на фотографиях, и вживую оно впечатляло куда сильнее. Трёхэтажный фасад, длинная глухая стена без окон. Огромный холст, о котором художник может только мечтать.

— Ну? — Вениамин Маркович явно наслаждался моей реакцией. — Чувствуете масштаб?

— Чувствую, — честно ответил я. Игорь Ларин внутри меня сейчас был абсолютно счастлив.

— Тогда начнём! — он потёр руки. — Я предлагаю так, грунтуем и работаем прямо по наитию. Стена сама подскажет! Она живая, у неё своя фактура, свои трещины, своё дыхание…

— Нет, — сказал я.

— Что «нет»?

— Три этажа — это не холст, Вениамин Маркович, — сказал я. — На холсте ошибку можно записать. Здесь ошибка в пропорциях будет видна за километр, и исправлять её придётся неделю. Мы сделаем чёткую разметку по сетке. Разобьём эскиз на квадраты, перенесём на стену, и только потом краска.