Мир моргнул. Зал суда исчез.

Я лежу на мокром асфальте. Темно. Прямо в лицо бьёт слепящий свет фар. Я не чувствую тела… слышу только звуки.

— Ты сбил его! — истерично верещит женский голос.

— Он сам прыгнул под машину! — пьяно и зло отвечает мужской.

— На тротуаре?! Он ещё жив! Нужно его в больницу!

Мир моргнул.

Я в тесном коридоре. Время замедляется. Стекло моего тактического лицевого щитка идёт мелкими трещинами. Пуля пробивает его. Меня откидывает назад, и я последним, усилием отвожу палец от спускового крючка. Главное — не зацепить малую

Мир моргнул.

Сырая земля летит в лицо. Васька дёргается от попадания и мешком оседает на дно окопа. А лейтенант уже поднимает взвод в атаку. У линии горизонта грохочет артиллерия. И мы поднимаемся сжав кулаки и зубы.

— Су — у—уки! — хрипло ору я, перехватываю ППШ и вываливаюсь из окопа.

— Ур — р—ра! — вторят мне десятки глоток. Я делаю пять шагов… Горячие иглы пронзают грудь, распускаясь на гимнастёрке красными гвоздиками…

Мир моргнул.

Я бегу. Голый. Покрытый синей краской. С тяжёлым топором в руках, прямо на оторопевших, трусливо пятящихся легионеров в сверкающих доспехах. Мы бежим и орём срамную боевую песнь. Короткая стрела впивается в плечо, но это только добавляет первобытной ярости. Кровь кипит…

— А…а…а…а — ору я и наношу удар топором, сверху вниз, разбивая шит в клочья и ловя грудью удар мечом.

Мир моргнул.

Огромная махина. Что — то деревянное, пропитанное смолой и солью. Нос галеры завис надо мной, заслоняя солнце. С гулким треском галера устремляется вниз, вонзая щепки в моё тело…

— Да что это такое?! Что ни жизнь, то смерть! — ору я в грозовое, чёрное небо. Жизнь яркими пятнами покидает тело.

— Так и есть. Рождённый должен умереть, — отвечает небо безразличным раскатом грома.

Я резко открыл глаза. Судорожный вдох разорвал лёгкие.

Реальность вернулась. Коновалов баюкал покрытые жуткими волдырями руки, сидя на полу метрах в трёх от стола. Не выдержал.

А я? Я всё ещё стоял, погрузив окаменевшие руки в таз. Жемчужина полностью растворилась, вода стала кристально прозрачной. Мои руки… они не почернели. Но вода плескалась в тазу, не думая исчезать.

— И? — хрипло задал я вопрос в повисшую тишину.

— Хм, — многозначительно произнёс Елисей Петрович, глядя на таз.

— М — м—м… — нервно замычал секретарь.

— М — да, — подошёл к нам Аристарх Савельевич. — Ну, руки у Игната не потемнели. Невиновен.

— Но и вода не испарилась! Ритуал не завершён! — затряс головой секретарь. — Артефакт не может принять решение!

— Заткнулся, — беззлобно, но веско бросил Елисей Петрович.