Меня сжигал жар жемчужины. Тело замерзало от потери крови.

Я снова нащупал свой булыжник. Череп птера был не таким прочным, как у ящера. С третьнго, обессиленного удара я пробил кость и достал обычную искру.

В ушах звенело. Перед глазами плыли чёрные круги. Я помнил строгие правило. Одна искра раз в два месяца, иначе организм не выдержит. Сгорит.

Но я и так умирал.

Если эта искра даст хоть крошечный шанс, хоть каплю силы, чтобы…

Я закинул сгусток в рот и проглотил.

Боль, до этого казавшаяся невыносимой, умножилась на тысячу. Мозг не выдержал перегрузки и начал отключаться кластерами. Сначала пропало зрение. Затем исчезло осязание. Последним потух звук — мерзкий, влажный чавк: птеры с той стороны прохода продолжили пожирать тушу ящера.

Темнота.

Я плавал на поверхности тёплого моря. Волна ложилась на волну. Шум прибоя, слепящее солнце, ласковая вода. Заспанные глаза не желали открываться. Но вдруг новая волна — ледяная, густая, пахнущая медью — накатила с головой, погружая меня на дно, и я резко сел.

Ага! Ничего не изменилось. Тёмная пещера. Вонь крови.

Видимо, я отлежался. Раны от когтей птера, усеивающие всё моё тело, прекратили кровить. Они покрылись плотной, зудящей коркой.

Меня била крупная, неконтролируемая дрожь. Лихорадка. Зубы стучали. Но страшнее дрожи был голод.

Чёрная, зияющая дыра в желудке. Дикий голод хищника, чей организм сжёг все ресурсы на регенерацию и теперь требовал строительного материала. Желудок сводило судорогой. От боли темнело в глазах. Казалось, жемчужина, не получив топлива, начала переваривать мои собственные внутренности. Я был готов жрать камни.

Трясущимися, перемазанными в засохшей крови руками я полез в карман. Вобла. Я запихнул это в рот, судорожно прожевал и проглотил.

Желудок тут же ответил резким спазмом. Меня вырвало желчью и остатками еды.

Я на четвереньках выполз из коридора и выглянул в десятую пещеру.

Птеры, обожравшись мертвым ящером, лениво перелетали с камня на камень. Около шести дургов вяло гоняли рапторов, но всё это происходило как в замедленной съёмке. Твари набили брюхо и потеряли осторожность.

Сейчас, сквозь пелену голодной лихорадки, я видел только одно. Мясо.

Я подполз к туше раптора. Кровь, мясо, требуха, но вместо отвращения рот наполнился вязкой слюной.

Я вцепился зубами в разодранную шею твари. Оторвал кусок жесткого, волокнистого сырого мяса. Начал жевать. Меня снова скрутило. Я выблевал проглоченный кусок на камни, задыхаясь от кашля и слёз.

В ответ желудок запульсировал раскалённым свинцом. Боль скручивала позвоночник в дугу. Выбора не было. Либо я покормлю себя, либо это сожрёт меня.