— Полезный навык, — заметил Макс.

— Какой именно?

— Дать человеку выговориться.

Я засмеялась:

— Ты намекаешь на что-то?

— Нет, — он сказал это так серьезно, что стало понятно: намекал. Просто не признавался.

Мы остановились у парапета. Спокойная, темная, почти зеркальная река внизу блестела в вечернем свете. Рядом на скамейке кто-то кормил уток, и они шумно спорили между собой за хлебные крошки.

— Знаешь, что мне нравится в этой работе? — сказала я, не отрывая взгляда от воды.

— Что?

— Что я наконец делаю что-то, что я сама придумала. Это мое, — я чуть помолчала. — Это очень странное ощущение.

— Странное — хорошее?

— Странное — пугающее. Потому что теперь если что-то пойдет не так, это тоже будет моя ошибка.

Макс несколько секунд молчал. Я уже почти решила, что он сейчас скажет что-то про контроль рисков или про то, что ошибки неизбежны и их нужно учитывать в планировании. Но он сказал другое:

— Твоя ошибка. Но и успех тоже будет твой.

Я повернула к нему голову.

Он смотрел на воду, и в профиль выглядел таким спокойным и таким… несовременным, что ли. Слишком правильные черты, слишком ровная осанка, слишком мало суеты. Иногда мне казалось, что он вообще не вписывается в этот город, как старинный портрет, случайно повешенный в современном офисе.

— Ты умеешь говорить правильные вещи, — пробормотала я.

— Нет, — не согласился он. — Я говорю точные вещи.

— В чем разница?

Он наконец повернулся ко мне:

— Правильное — то, что принято говорить. Точное — то, что является верным.

Я несколько секунд смотрела на него, а потом решила, что лучший способ ответить на это не отвечать вообще, потому что в противном случае я скажу что-нибудь, что потом буду вспоминать с неловкостью.

— Мороженое? — предложила я вместо этого.

— Да, — немедленно согласился Макс.

И это тоже было правильно. Или точно. Или и то и другое сразу.

Максимилиан

Человеческое время было устроено странно.

В моем мире время воспринималось как нечто монолитное и почти безразличное — оно шло, и его шествие не требовало никакого особого осмысления. День сменялся ночью, эпохи сменяли друг друга, и все это происходило с той же неизбежностью, что и восход солнца.

У людей время странно дробилось.

Здесь его делили его на части с болезненной точностью — на рабочие недели и выходные, на часы до дедлайна и часы после него, на «успел» и «не успел». Слишком много категорий для одного фактора, в которых слишком легко запутаться. Но Полина существовала именно в этом сложном ритме, и наблюдать за ней было одновременно утомительно и любопытно.

Вообще за последние пару недель я многое узнал о том, как именно она устроена.