— «Не нравится», — повторила она тихо. — Четыреста лет, и ты говоришь просто «не нравится». Как подросток… Мне не нравится лук в супе…

— У нас другой словарь для этих вещей.

— Я понимаю, — она поставила кружку на стол. — Макс, мне нужно сказать тебе кое-что, и я прошу отнестись к этому серьезно.

— Я слушаю.

— Мне нужно время. Не потому что я не верю тебе — уже верю. И не потому что боюсь, — она чуть сжала пальцы на колене. — А потому что это… что-то такое большое. Ты понимаешь, насколько это большое?

— Понимаю.

— Я не знаю твой мир. Я не знаю, что значит «избранница» в полном смысле, что это меняет в моей жизни, что это значит для тебя. Я не знаю, как это работает на практике. И я немного боюсь, что если соглашусь раньше, чем пойму — то подведу нас обоих.

— Это разумно, — согласился я, действительно считая, что Полина говорит очень правильные вещи.

— Ты не злишься?

— Нет. Ты описываешь именно тот процесс, который должен происходить.

Она смотрела на меня несколько секунд, а потом выдохнула:

— Хорошо. Тогда вот что,— она снова взяла кружку, явно стараясь чем-то занять руки. — Оставайся сегодня у меня Мы можем просто поговорить. Ты расскажешь мне про свой мир, о детстве. О том, что меня может там ждать. Хорошо?

— Хорошо.

— И Макс?

— Да.

— Купюры больше на моей кухне не материализовывать. По крайней мере без предупреждения.

— Договорились.

Она встала за чайником, и я заметил, как чуть расправились ее плечи — то незаметное движение, которое означало, что напряжение, которое она держала в себе последние дни, начало отпускать.

Я взял печенье с тарелки.

За окном темнело. В квартире было тепло, пахло чаем, и где-то у соседей тихо играла музыка. Это был очень человеческий вечер.

Я, кажется, начинал понимать, почему они так дорожат своими вечерами.

Полина

Мы разговаривали до двух ночи.

Это само по себе было удивительно, ведь Максимилиан, как я успела заметить, не был многословным человеком (это, конечно, если забыть тот факт, что он вовсе не был человеком).

Но сегодня он говорил так много и подробно, что я даже пожалела, что не включила диктофон.

Он рассказывал про свой мир — я так и не придумала, как его называть, потому что «демонический мир» звучало как название плохого фэнтези-романа, а названия в обилии и без того новой информации пока запомнить не могла, — и это было не похоже ни на что, что я представляла. Там не было огня и серы. Там не было небо другого цвета, но все-таки его Максимилиан описал как «темнее вашего, но не темное», и я долго пыталась это представить, пока не поняла, что просто не имею нужного референса. Там были города, совершенно другие по архитектуре и логике, и живые существа, которые не были ни людьми, ни тем, что показывают в кино. Там была иерархия — да, он был прав, это слово подходило, — и традиции, и вещи, которые ценились или нет. Все, как у нас, и все совсем иначе